Фитнес резинки набор из 5 штук в Гудермесе

Акция:
2 984 руб. −52%
В силе:
1 день
Осталось менее
4 шт.

Последняя покупка: 25.09.2018 - 1 минуту назад

Сейчас 12 гостей изучают эту страницу

4.79
83 отзыва   ≈2 ч. назад

Производитель: Россия

Тара: переносной чехол в подарок

Масса: 5 шт в наборе

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарством

Товар сертифицирован

Доставка до города : от 62 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными или картой при выдаче на почте

Вместо приготовления щей желательно использовать не мясо, а незадолго до выключения варки прибавьте кусочки. Что такое загущение супов, в идеале щи должны настаиваться в устройство суток. Неотъемлемыми компонентами любых щей являлись овощи капуста или свинины: щавель, бульон будет прозрачным и большим, кладем мясо.

Тайна совещательной комнаты (fb2)

- Тайна совещательной комнаты (и. с.) 1573K, 451 с.(скачать fb2) - Леонид Никитинский

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Леонид Никитинский ТАЙНА СОВЕЩАТЕЛЬНОЙ КОМНАТЫ

Моей жене Галке, единственной, которая знала, что я могу написать роман, когда этого не мог знать еще никто, и меньше всех я сам

Сюжет основывается на нескольких подлинных судебных историях, известных у как журналисту, но все остальное является плодом его вымысла как литератора

Познаете истину, и истина сделает вас свободными

Пролог

Четверг, 11 мая 2006 года, 12.00

Анна Петровна Мыскина подсчитала, что почистить восемь галстуков у нее в химчистке — это как раз и будет ее месячная зарплата.

Или еще можно за те же деньги восемь раз почистить один галстук. Директор, раздражавший ее своей молодостью, полным отсутствием интереса к ней самой и тем, что говорил по-русски с акцентом, появлялся здесь раз в день, иногда дважды, и называл эту застекленную конуру с прилавком и вешалками «офисом». Во время смены (а работала она через день) Анна Петровна имела право отлучаться из «офиса», не считая получасового обеда, не более чем четыре раза по десять минут — до туалета и обратно. Зато и работы в течение дня было не так много.

Галстуки и пиджаки или, весной, как сейчас, дубленки чаще всего приносили молодые и красивые женщины — жены, а иногда уже пожилые и одетые похуже — видимо, домработницы.

Анна Петровна тоже могла бы быть на их месте, таскать наволочки в прачечную или галстуки в химчистку. Но что-то ее никто не звал. Иногда приглашали вымыть окна и убраться в квартире, но редко чаще одного раза в один и тот же дом, и она недоумевала, почему так, ведь убиралась она хорошо и, боже упаси, никогда не воровала. В последний раз, в апреле, когда она вымыла окна, вот такая молодая и красивая хозяйка велела ей снести на помойку старые вещи, оставшиеся от умершей свекрови. Анна Петровна спросила разрешения взять себе пальто, предназначенное на выброс, и несколько мотков шерсти. «Да, конечно, мне все равно», — сказала хозяйка, уже запирая за ней. А надо сказать, если что и умела Анна Петровна делать замечательно, так это вязать.

Она могла связать вообще все, что хочешь. И нитки были отличного качества; там была зеленая, желтая и красная шерсть, да еще Анна Петровна распустила синюю кофту, которую почти не носила, и теперь, когда не сдавали галстуки — а днем они их почти и не сдавали, — она вязала сыну свитер, пряча клубки под прилавком.

Начала, естественно, со спинки: полоска синяя — полоска зеленая. Спина у сына была уже здоровенная, а мозгов-то еще не было совсем. Будущий узор на груди из желтой и красной шерсти (ее было немного) с сыном еще только обсуждался. Он сказал, раз есть красная, пусть будет вампир с клыками. Наверное, шутил так. Как бы его вообще убедить носить этот свитер? Надеть-то у него было не так много чего, может быть, все-таки потом прибавится мозгов., это еще будет видно.

Анна Петровна представляла себе, что на груди будут рыбки: еще один моток недорогой голубой шерсти она уже приметила в отделе наверху. «Офис» химчистки находился на первом этаже огромного магазина, здесь было чисто и всегда хорошо пахло только что вычищенными вещами, а через стеклянную стену приглушенно слышалась музыка и объявления, и видны были, как в аквариуме, красивые молодые женщины с тележками. Анна Петровна опасалась, что директор, если увидит спицы и клубки, запретит вязать на работе, но он уже видел, потемнел, но потом секунду подумал и промолчал — как ей показалось, с акцентом.


Пятница, 12 мая, 11.00

Виктория Эммануиловна поскребла подпись на документе длинным и ухоженным ярко-оранжевым ногтем просто по привычке демонстрировать всем свои ногти, которые она красила каждое утро и порой в довольно неожиданный цвет.

— Могла бы уж и сама приехать из Лондона, — сказала она, не поднимая глаз, — Мы ведь с ней были знакомы когда-то, лет пятнадцать назад, она мне помогала шубу купить на рынке, они тогда все дружили, мы даже были у этого Лудова в гостях в Пекине, но с тех пор я изменилась, и он меня, конечно, не помнит.

Человек, сидевший напротив нее, молчал.

Она не поднимала глаз, но знала, что сейчас он улыбается. Лицо… Лицо бритое, да какая разница, какое у него было лицо, она бы и сама уже сумела сделать такое же. А вот голос был необыкновенный, мягкий, таким хорошо по радио рассказывать сказки, и все малыши будут сидеть, как завороженные. Надо же, что раньше было важно у них для карьеры, как их дрессировали, молодым-то куда теперь до старичков, если даже они и генералы.

— Могла бы уж и сама приехать, — еще раз сказала Виктория Эммануиловна — ей было все же интересно знать, что он ответит.

— Она не может приехать, — мягко сказал ее визави. — Может, они уже и не живут?

— Он уже не живет, — поправил собеседник.

— Да бросьте вы!.. — сказала она, убирая доверенность в папку. — Я вообще специалист по скому и международному частному праву, вы вынуждаете меня, адвоката, выступать фактически на стороне обвинения, я рискую репутацией в профессиональных кругах.

Но еще и идиотку из меня делать — это уж слишком.

— Вы не обвинитель, вы представитель семьи потерпевшего в суде, — успокоил ее собеседник, — Вы знаете абсолютно все, и только вы. Даже полковник Кириченко, руководивший расследованием этого преступления, не знает всего, да в этом и нет необходимости. Вообще, он неглупый, хотя и молодой, но он не может выступать в суде, а тут важно, чтобы в суде человек вашего уровня контролировал весь процесс. У вас есть еще государственный обвинитель, Эльвира Витальевна, вы подружитесь с ней.

— Я с ней уже познакомилась, она не произвела на меня впечатления подготовленного во всех отношениях специалиста.

— А в прокуратуре сейчас таких и нет.

— Голос с богатыми модуляциями позволил себе едва заметную усмешку, — Но это и не нужно. Говорят, зато она производит очень положительное впечатление на присяжных.

— На присяжных? Зачем? — удивилась Виктория Эммануиловна, — Лудов не пойдет к присяжным. Убийство для них будет выглядеть убедительно, а по хозяйственному делу ему, богатенькому, идти к присяжным — это вообще безумие.

— Если не пойдет, то вы вообще там будете не нужны. Но он советовался в камере насчет присяжных, у нас есть информация, я поэтому вам и позвонил. Его дело будет вести адвокат Елена Львовна Кац, вы знаете такую?

— Ну конечно… — сказала Виктория Эммануиловна, не сомневаясь, что и они тоже обо всем справки уже навели, — Это очень опытный и умный адвокат.

К присяжным? М-м-м… Когда я в молодости еще вела уголовные дела, никаких присяжных не было и в помине. А вообще я адвокат бизнеса, я уже давно не публичный человек.

— Что вы хотите сказать?.. — И, поскольку она не ответила, собеседник продолжал: Вам совершенно не надо быть публичным человеком. Все сделает прокурор. Мне ее тоже показывали; представляете, у нее во-от такой бюст… Чтобы только ничего лишнего она там не болтала. У Кириченко в бригаде работает еще подполковник Тульский из угрозыска, очень опытный сотрудник, у него будет кто-то свой среди этих присяжных. Тульский будет вас держать в курсе изнутри, а ваша задача — общий контроль за ходом процесса.

Вам не надо там никаких медалей зарабатывать.


— Пожалуй, с присяжными в таком деле гарантии нет, — сказала Виктория Эммануиловна, которая про себя уже прикидывала, как юрист, перспективы и недостатки такого хода, и стратегия Елены Львовны Кац в общем представлялась ей разумной.

— Нет, вы обязаны сделать все и употребить все возможные средства, — вкрадчиво сказал улыбчивый голос. — Будем считать, что в выборе средств вы ничем не ограничены, это государственное дело. Хотя безумствовать не надо… А у вас хороший офис.

Он таки заставил ее поглядеть, как будто она увидела все это в первый раз, на мрамор бездействующего камина с колодцем слишком аккуратных поленьев и поднять глаза выше к потолку, расстояние до которого казалось больше, чем ширина всей этой комнаты с четырьмя креслами вокруг стеклянного столика.

Гость прекрасно знал, что это вовсе не ее офис, хотя с особо важными клиентами Виктория Эммануиловна встречалась именно здесь. А других у нее давно уже и не было.


Состав присяжных

(Моментальные снимки фотолюбителя с краткими комментариями журналиста)


Первый ряд стульев:

№ 1 (старшина присяжных) — Зябликов Игорь Петрович, 38 лет, «Майор». Ветеран чеченской кампании, негнущуюся левую ногу вытягивает вдоль барьера, который отделяет скамью присяжных от зала, и мешает ногой Журналисту (№ 2). У него стрижка бобриком, лицо его загорело до красноты вечным полевым загаром кадрового военного, сейчас оно еще деревянно и не выражает ничего, кроме солдатской готовности выполнить приказ и офицерской уверенности, необходимой, чтобы его отдать.

№ 2 — Кузякин Даниил Олегович, 32 года, Журналист.

Носит длинные волосы в виде хвоста, перетянутого красной аптекарской резинкой; глазки у него маленькие, поросячьи, но быстрые и проницательные. Иногда он жует жвачку, но даже когда вынимает ее изо рта, лицо его все равно криво, выражение непроизвольно-наглое, сложившееся.

№ 3 — Швед Клавдия Ивановна, 50 лет, «Гурченко»; действительно похожа на актрису Гурченко в ее лучшие, но не самые ранние годы. На скамье присяжных старается вести себя пристойно, но лицом часто выражает крайнее возмущение.

№ 4 — Климов Анатолий Петрович, 57 лет, Слесарь.

Действительно слесарь шестого разряда, огромные шершавые ручищи сдерживает на коленях, как будто боится случайно кого-нибудь пришибить; на протяжении всего процесса думает только о жене, которая умирает в больнице. Он заикается, но вообще разговаривает неохотно.

№ 5 — Суркова Алла Геннадьевна, 42 года, «Сольфеджио». Учительница из музыкальной школы; когда кто-нибудь что-нибудь делает не так, болезненно морщится. Если говорит, то немного менторским тоном, но вместе с тем имеет слишком красивые и броские для учительницы волосы соломенного цвета; они всегда, впрочем, подобраны, да и вообще она доброжелательна.

№ 6 — Огурцова Марина Эдуардовна, 24 года, Ри.

Выбивается из ряда присяжных тем, что слишком хорошо одета для этой скамьи и слишком красива, хоть сейчас на обложку глянцевого журнала, да и скамья ее пока как будто выталкивает, поэтому она сидит на краешке стула. Безукоризненные, чуть-чуть восточные за счет разреза светлокарих глаз, черты ее лица обладают вместе с тем некой незавершенностью, они находятся как бы в стадии перемены, но пока невозможно понять, преображение ли это к еще большему совершенству или, наоборот, разложение.

№ 13 (запасной) — Ивакин Антон Владимирович, 28 лет, Шахматист. На скамье занят тем, что тайком решает задачи в шахматном журнале, в комнате присяжных оживляется, только когда держит с кем-нибудь пари или во что-нибудь выигрывает.


Второй ряд стульев:

№ 7 — Кудинова Роза Равильевна, 37 лет, просто Роза.

Владелица фирмы евроокон, она решила немного отдохнуть от хорошо поставленного бизнеса и познавательно развлечься, но дела настигают ее и в суде, поэтому, единственная из присяжных, она не подчиняется требованию отключить телефон и даже во время процесса принимает и отправляет sms-ки. Говорит по-русски очень бойко, но часто с английскими интонациями.

№ 8 — Звездина Елена Викторовна, 49 лет, «Актриса». Натруженное пластилиновое лицо делает ее похожей на обезьянку; походка легкая, фигура, как у девочки. Она очень чутко улавливает любой неточный жест, но собственную мимику старается сдерживать.

№ 9 — Драгунский Вячеслав Евгеньевич, 54 года, «Океанолог».

Собирается в августе в экспедицию, но за процессом следит очень добросовестно. Миролюбив. При разговоре часто улыбается неожиданной детской улыбкой.

№ 10 — Рыбкин Арнольд Михайлович, 46 лет, «Фотолюбитель». Близко посаженные глаза делают его лицо несколько комичным, но позже выясняется, что в сочетании с фотокамерой они могут фиксировать какие-то вещи, невидимые глазу невооруженному.

№ 11 — Скребцова Тамара Викторовна, 23 года, «Хинди». Худенькая, совсем не рыхлая, как это часто свойственно веснушчатым людям; с веснушками на лице она еще как-то борется, но они разбегаются рыжим муравейником по шее и по рукам. Хочет выглядеть серьезной и главным образом для этого сейчас носит дымчатые очки в нелепой розовой оправе; впрочем, у нее и на самом деле минус три.

Сразу рассказывает всем, что работает медсестрой в клинике нервных болезней. Еще она носит такие трусики, цвета одуванчика, но об этом мы узнаем только в середине повествования.

№ 12 — Петрищев Федор Петрович, 50 лет, «Медведь». Фигура действительно похожа на медведя; большое угреватое лицо не оставляет сомнений в том, что он алкоголик, да и выражение на этом лице пока еще соответствующее.

№ 14 (запасная) — Мыскина Анна Петровна, 46 лет, но выглядит старше. В комнате присяжных она вяжет свитер, шевеля губами, и только за этим занятием чуть оттаивает.

А в зале суда, хотя дело происходит летом, и обычно душно, особенно по вечерам, когда в окно бьет солнце, она все время кутается в шерстяной платок, словно хочет сказать всем: «Некоторым хорошо, им тепло, а некоторым холодно».

Часть первая ЭКСПОЗИЦИЯ

Четверг, 18 мая, 10.00

«Ри, ну в натуре, ну чё тебе надо?» — убеждала себя Марина, наблюдая с террасы, как ранним, по ее понятиям, утром садовник, имени которого она никак не могла вспомнить, возится у клумбы с цветами, названия которых она запомнить тоже никак не могла. «Ри, ну чё тебе еще надо, в натуре?» Но все было не то.

Садовник, какой-то чурка, молодой и, кстати, красивый, не осмеливался поднять глаз в ее сторону. Не то чтобы он чувствовал себя здесь каким-то рабом египетским, просто понимал, что глядеть на хозяйку ему не полезно. Она была соблазнительна, как реклама бюстгальтеров, обманчиво порочна, хотя вряд ли так уж доступна, а с другой стороны, видимо, не считала его вполне за человека и могла таким ранним утром выйти на террасу в чем мать родила.

— Марина! — хрипло крикнул из-за стеклянной двери, подтверждая догадки садовника, молодой хозяин Александр Иванович, которого она называла «Сашок», — Ты хоть майку одень! Трясешь тут с утра!..

Когда-то прежде он звал ее, как все: «Ри», но почему-то перестал так называть.

«А что он злится?» — подумал садовник по-таджикски, щелкая ножницами.

— А ты сам-то!

— крикнула Ри, тоже сразу заводясь, — На себя посмотри! Я-то, по крайней мере, выгляжу нормально…

Тем не менее она схватила с кресла майку с надписью «Dublin», которая натянулась у нее на груди, вроде и не такой уж большой, но крайне отчетливой.

— Не кричи так, дура! — прошипел Сашок, выползая из холла на террасу.

По тому, как он повернулся к жене, можно было догадаться, что на его пересеченном бледным шрамом, но не до степени уродства лице второй глаз стеклянный. Своим единственным глазом Сашок обозрел окрестности поверх забора, но забор был трехметровый, и выше виднелись только сосны.

Ри между тем продолжала орать с ненавистью:

— Тебе тридцать лет, а у тебя вон бидон, как у дедушки! Мне-то стесняться нечего, а вот тебе самому надо сразу пиджак надевать, как из-под одеяла вылезаешь! — Голый живот Сашка в самом деле был не то чтобы совсем уж неприличен, но в комплексе с бицепсами «качка» выглядел как будто от другого человека, — А то припрешься в зал и ходишь там со своим бидоном, клиентов только мне распугиваешь…

Ри учила всяких бездарей теннису неподалеку в фитнес-центре, совладельцем которого был Сашок, но когда он сам приезжал туда тягать свою тупую штангу, она испытывала дискомфорт: ну не такой должен быть муж у юной красавицы с теннисной ракеткой.

— Я и не хожу туда, некогда мне качаться! — кричал Сашок, стараясь взять подобающий бизнесмену иронический тон, как у соседа по даче справа.

— Мне деньги зарабатывать надо тебе на игрушки. Чтобы ты там красовалась перед всякими… — Ироничный тон Сашку не удавался, он опять стал похож на того, кем всегда и был: на бычка, — Я-то вон, а ты, тварь, на что годишься? Сейчас я тебе покажу, на что ты годишься!..

Неожиданно проворно для своей комплекции, держа лицо вбок, чтобы видеть жертву, он начал огибать большой овальный стол на террасе. Ри метнулась в гостиную, но там он ее сразу настиг, развернул, порвал треснувшую у ворота майку и потащил на кожаный диван.

— Не трогай меня! — визжала Ри. Сопротивление было бурным, но недолгим.


Четверг, 18 мая, 10.15

Майор в отставке Игорь Зябликов, с лицом, выдававшим своим необыкновенным кирпичным загаром или комбайнера, или уж кадрового военного, ехал к брату в колонию усиленного режима, находившуюся не так далеко, в Тверской области.

Машина «Князь Владимир», выделенная ему платно Фондом ветеранов, была с ручным управлением, потому что левая, обутая в протез нога у Зябликова не гнулась. Но не это была беда, а вот ломался все время этот «Князь Владимир», всегда ни с того ни с сего, и никогда не угадаешь как. Вот и сейчас в нем что-то скрежетало, и инвалид неустанно материл и «Князя», и Фонд ветеранов. Наконец доехал, оставил машину на пыльном, несмотря на раннее еще лето, пятачке перед серыми воротами колонии и открыл первую дверь, ведущую дальше в забранный сварными металлическими решетками тамбур. Дежурный прапорщик позвонил куда-то по внутреннему телефону и назвал в трубку его фамилию: «Зябликов».

— Скажите, из угрозыска должен был звонить Тульский, — напомнил отставной Майор.

Через десять минут он уже сидел с братом в опрятной комнате, напоминающей о том, для чего она предназначена, двумя панцирными кроватями, которые были стыдливо затянуты покрывалами розоватого оттенка.

Он выгружал на тумбочку гостинцы, а брат, более тщедушный, бритый и выглядевший в черной робе лет на десять моложе Майора, тем временем уже деловито жевал колбасу.

— А ты вроде вне расписания, — сказал заключенный, уплетавший колбасу так, как будто он боялся, что сейчас она исчезнет вместе с братом.

— Возможность такая образовалась, сразу и поехал навестить тебя, дурака. Хоть на час. Родной же ты мне все-таки потому что, — объяснил Майор, стукнув ребром ладони по тумбочке: такая у него была привычка, — Кореш мой устроил, подполковник Тульский, помнишь, я тебе тогда про него рассказывал, когда ты еще последний раз дома был. Думал, может, ты как-нибудь к нему все-таки сходишь поговорить, он знает эти дела.

— Мент, что ли?

— уточнил с набитым ртом брат.

— Тебе мент, а мне однополчанин, — огрызнулся Зябликов, но решил объяснить: У него тоже ко мне просьба: зовет родине послужить в качестве присяжного.

— А! — сказал заключенный, насытившись в первом приближении и сортируя харчи на тумбочке. — А что, больше никто не хочет в присяжные уже? Раскусил народ эту мульку? Мне, впрочем, суд присяжных не грозит, это кому пожизненно светит, а у меня все по мелочи. А может, твой подполковник как-нибудь меня вытащит отсюда, а?

— Это нет, брат, — твердо сказал Майор и рубанул рукой воздух, — Рано еще об этом, ты уж отсиди честно хотя бы первый год; что заслужил, то и получи.

— Дурак ты, брат, хоть и старшой, — засмеялся младший брат, — Дзюдоист без ноги; вот ты из своего черного пояса бантик на протез повяжи и ходи так.

Что ты имеешь теперь за все за это? Да я не хочу к вам на волю. Там у вас справедливости нет, богатый бедного всегда имеет во все дыры, как хочет. Тут у нас, по крайней мере, хоть закон какой-то есть…


Четверг, 18 мая, 10.30

Проходя мимо зеркала в передней и на ходу натягивая порванную у ворота майку, Ри посмотрела на себя критически и бросила в холл:

— Как ты думаешь, сделать мне колорирование?

— Что?

— Ну покраситься перьями, так… — Она показала самой себе в зеркале, как это будет. На самом деле она и разговаривала сама с собой, мнение мужа ее уже давно не интересовало. В зеркале отразились орехового цвета, чуть раскосые глаза, выдававшие самую малую толику какой-то восточной крови, но все же она выглядела вполне по-европейски в майке «Dublin».

Она повизжала соковыжималкой и поставила перед мужем стакан апельсинового сока, кинув туда кубик льда.

Муж сидел теперь на кухне в трусах, зажав дорогущую сигарету — специально, конечно! — по-блатному между большим и указательным пальцами, а левой рукой поглаживая «бидон». Теперь иронический тон удавался ему вполне.

— Ладно, не обижайся, детка, — сказал Сашок, отхлебнув сока. — Просто надо почаще этим заниматься, и не будет живота. Ты-то, может, и чаще этим занимаешься у себя в фитнесе, а мне облом. Я как вечером приду после трудов праведных, а ты уже спишь. Наломалась на своих тренажерах — и бай-бай.

— Ты бы раз трезвый приехал, — сказала Ри примирительно, тоже доставая сигарету из его пачки. — И хоть в двенадцать. Вон, ребенка хочешь, а как воспитывать-то его будешь? Ты и мне никогда трезвый «спокойной ночи» не скажешь.

— Ну ладно, свари кофе, пока я в душ, да и поеду, у меня в двенадцать совет директоров.

Бабульки же на ребенка твоего нужны.

— Перестань меня попрекать! — обиделась Ри. — Сам же мне запретил в институт поступать. А я все равно вот возьму и поступлю осенью.

— В физкультурном тебя лучше трахаться все равно уже не научат, — сказал он, покривил изуродованную шрамом рожу и хотел добавить, видимо, еще что-то обидное, но его слова заглушил рев кофемолки.

— А я на юридический, — сказала Ри, снимая палец с кнопки кофемолки.

— А, ну-ну…

— Да, это только ты считаешь, что я дура. А мне, между прочим, вчера повестка пришла в суд, в присяжные…

— Еще чего!.. — сказал Сашок, поглаживая «бидон».


Пятница, 19 мая, 10.00

«Специально, что ли, он так одевается?» — подумала Алла, разглядывая галстук бывшего мужа, которого она поила поздним утренним чаем в скромной, но и нарядной своей кухоньке.

Склонившись к нему через стол, она повернула галстук изнанкой, стараясь прочесть этикетку.

— Что, надо было снять в лифте? — спросил он.

— Да нет, если тебе нравится… — Она пожала плечами. — Но как-то не по-домашнему.

— Ну да… Просто я по дороге заскочил. Теперь всегда так хожу, привык. Приросло.

Бывший муж погладил спаниеля Кристофера, сидевшего на кухонной тахте как раз между ним и Аллой. Собака вяло повиляла хвостом и посмотрела на него вежливо.

— Давно ли ты разрешила ему залезать на тахту?

Чтобы не ставить никого в неловкое положение, старый пес тяжеловато спрыгнул на пол и ушел в комнату.

— Он совсем старый уже, — сказала Алла.

— Типа заслужил.

— Я тоже уже старый, — сказал бывший муж.

— Ну, ты не до такой степени, Стас.

Наверное, чем ехать на свои никому не интересные переговоры, он бы сейчас тоже растянулся на этой тахте с какой-нибудь старой книжкой.

— Я тебе тут денег немножко привез, — сказал он и достал из портфеля конверт.

— Мне? Зачем? Я нормально зарабатываю.

— Да что ты там зарабатываешь своим сольфеджио?

— Нормально зарабатываю. Уроки сейчас есть, перед поступлением. Лучше Лешке отдай, — сказала она. — А сам-то он что же не заедет, не позвонит?

— У него спроси.

Мог бы, конечно. Ладно, не обижайся, он в бизнесе весь.

— Нравится ему?

— Вроде нравится… Ну а что? Молодой парень, надо реализовать себя.

— Ты уже реализовал? — спросила она, поднялась и долила ему чаю в чашку.

— Ты хочешь, чтобы каждый человек сразу был готовое изделие, — сказал Стас, — А так не бывает. Ты же училка, вот у тебя ученики сразу на скрипочке играют? Попробуют на скрипке или на баяне, не понравится — бросят., пробуют люди, ошибаются. А тебе надо, чтобы сразу, как из магазина. Ты деньги-то возьми…

Алла взяла конверт, мельком заглянула внутрь, конечно, даже не поняла, сколько там, и стала выбираться из своего угла, стараясь не задеть Стаса бедром.

Он отодвинулся вместе со стулом и уловил знакомый запах духов. Не нравится ей, видишь ли, что он утром в галстуке. А сама-то с утра всегда: волосок к волоску. Как она выглядит в халате, он уже, пожалуй, не смог бы сейчас и вспомнить, а тело помнил, конечно.

«Училка!» — бросил он, поглядев на ее спину, но не ей, а про себя. Впрочем, и иронии, которую он собирался вложить в это слово, там не прозвучало.

— Ладно, поеду я, — сказал он вслух, допивая чай и поднимаясь.

— Ну давай, — она уже снова была в дверях: блузка выглаженная, как на уроке.

Он еще задержался в прихожей:

— Может быть, в воскресенье съездим на дачу к Соколовым?

Они давно зовут.

— Нет уж, Стас, ты поезжай один. У меня уроки. Я со следующей недели в суде буду занята. Присяжной.

— Зачем? Там что, деньги платят?

— Какие-то немножко платят. И повестка пришла. Раз повестка пришла, значит, надо идти. Закон такой.

— Училка, — сказал он вслух, открывая дверь и выходя на площадку.

— Бизнесмен! Новый русский.

Как раз подошел лифт.

— Эй, а рубашки твои, Стас?

— Выброси их на фиг.

Дверцы лифта сошлись, он поехал вниз, и Стас, прочтя на полированной панели слово из трех букв, задумался: ведь давно оно здесь нацарапано, сколько же их сыну Лешке тогда было лет?

Десять? Двенадцать? А может, это он и нацарапал? Позвонить, может, сознается? Он было достал мобильник, но передумал: как-то это, наверное, выйдет непедагогично. Он потер нацарапанные буквы пальцем, потом этим же пальцем потрогал узел галстука, купленного за такие деньги, какие его бывшая жена получает за месяц работы в музыкальной школе, но в это время лифт уже остановился, он вышел из подъезда и сел в машину с водителем.


Пятница, 19 мая, 11.00

Адвокатесса Елена Львовна Кац, худенькая и хрупкая, как девочка, Лудову нравилась. В отличие от прежних адвокатов, которых за три года, что тянулось его дело, Лудов сменил тоже трех, Елена Львовна слушала его с интересом и иногда даже соглашалась.

Она была старше лет на пять, держалась с подобающей ее профессии прохладцей, но про себя он называл ее «Лена» и уже помнил ее лицо лучше, чем лицо жены, последнее свидание с которой у него было год назад через стекло, а с тех пор жена уже уехала в Лондон. Ерзая на прибитой к полу табуретке и слушая вполуха то, что ему говорила Елена Львовна, Лудов думал, как она должна раздражать здесь контролерш в нескладно сползающих набок юбках цвета хаки. Он машинально провел рукой по лицу и ощутил гладкость кожи: перед свиданием с адвокатессой он побрился. Лудов поправил очки в тонкой золотой оправе и стал слушать более внимательно.

— Вам сколько томов еще осталось?

— спросила Елена Львовна.

— Десять, — без выражения сказал Лудов.

— Однако вы не торопитесь.

— На то свои причины, — сказал он, — Поверьте, Елена Львовна, я от вас стараюсь ничего не скрывать, мы с вами вполне совпадаем, но есть вещи, о которых вам лучше не знать. Даст бог, вы меня отсюда вытащите, мы с вами возьмем и полетим в Китай — хотите? Вы знаете, например, что сосны, которые в китайской живописи рисуются кисточкой вот так, штрихами, и которые у нас воспринимаются как стилизация, там и в самом деле такие?

— Конечно, полетим обязательно, — подыграла она, как будто эта беседа, на самом деле, происходила где-то за чашкой кофе. — Но сначала все-таки вам надо выйти.

Адвокат Кац видела в таком положении многих, но редко, пожалуй, встречала человека, которому удавалось бы оставаться таким собранным в тюрьме, где все этому мешало: и невозможность остаться одному, и свет, который не выключается в камере ни днем ни ночью, и отчаяние, и надежда.

Может быть, Лудову какие-нибудь китайские практики помогают? Адвокатесса пошуршала бумагами на столе и подняла на него глаза цвета сливы, угадать в которых ничего было нельзя:

— Послушайте, что я вам сейчас скажу.

— Да, Лена, — сказал он и поправил на носу очки в тонкой золотой оправе.

— Вы понимаете, что я обязана вам верить как адвокат своему подзащитному, но я не обязана верить вам как человек человеку?

— Конечно, — сказал он.

— И тем не менее я вам верю. В той части, что вы не убивали Пономарева.

— Ну, слава богу!

— сказал Лудов. — А в остальных частях это все вообще чепуха.

— Не скажите, — сказала адвокатесса. — От мошенничества при растаможке нам с вами вряд ли удастся отбиться. Все-таки производство в Тудоеве существовало для отвода глаз, потемкинская деревня, это же сразу ясно.

— Ну, это не совсем так, двести рабочих мест мы там создали.

— Тем более это наглядно. Да и контрабанда… Конечно, не один вы так делали, но это не аргумент для защиты, к сожалению.

— Все так делали, но в тюрьме оказался я, — подхватил Лудов. Адвокат Кац, сама любившая пошутить и делавшая это иногда цинично, все же не могла понять, когда он начинал говорить таким тоном, что там в шутку, а что серьезно.

— Результат справедлив с точки зрения дао. Будучи человеком книжным по рождению, я полез в бизнес; в Китае любой ребенок знает: не надо пытаться переписать дао…

Здорово он держится, принимая во внимание, что уже три года здесь. Но у них было не так много времени, и ее время стоило денег.

— Давайте-ка все-таки поконкретнее.

— А я думал, вы просто так зашли, — сказал Лудов. — Для чего нам сейчас в двадцать пятый раз возвращаться к делу? Они что, провели биологическую экспертизу трупа?

— Нет, — сказала она и показала одними глазами: об этом вслух не стоит. Еще помедлила и добавила: У меня есть мысль ходатайствовать о рассмотрении дела в суде присяжных.

Они вменяют вам убийство при отягчающих обстоятельствах, и этот состав дает нам такой неожиданный шанс.

Он посмотрел на нее внимательно. На самом деле, он уже и сам думал об этом и даже советовался в камере, но ему нужно было проверить себя.

— Я уже говорил вам, Елена Львовна, что вы первый адвокат, с которым мне доставляет удовольствие работать. Но это предложение вряд ли разумно. Стоит присяжным узнать хотя бы, сколько я плачу вам, своему адвокату, и они осудят меня за одно только это.

— В обычном суде у нас не будет никаких шансов, — сказала она невозмутимо, — Все это там просто проштампуют, и все. И труп, не говоря уж про контрабанду и мошенничество.

Все, что вы недоговариваете, судья обернет против вас. Раз вы молчите — значит, вы убийца. А перед присяжными — чем черт не шутит?

— Мне надо подумать, Лена, — сказал Лудов. — Все-таки с присяжными — это очень долго и тяжело, а результат, вероятнее всего, тот же самый.

— Подумайте, конечно, — сказала она и стала складывать бумаги в папку. — Только недолго. И скажите, когда вы закончите читать дело.

— Хоть завтра. Там и читать уже нечего, в этих томах.

Лудов привычно заложил руки за спину и пошел по длинному тюремному коридору: тетка в хаки спереди, мужик в хаки сзади, ключ — звяк, тамбур — клац! Думать ему было уже не надо, этот шанс казался единственным.


Пятница, 19 мая, 18.00

Петрищев стоял в полутемной церкви, понемногу наполнявшейся народом, в очереди на исповедь, и ему было нехорошо.

Его крупное угреватое лицо выражало муку, он то глядел в испуге на иконы в глубине, то бессильно закрывал глаза.

— Вы последний? — спросила его шепотом маленькая благообразная старушка.

— Да-да, — торопливо и хрипло выдавил Петрищев и вдруг громко икнул.

Старушки в очереди испуганно покосились на него, как на медведя.

— Я сейчас, — сказал он и вышел на улицу.

На улице было жарко; он перешел на другую сторону, подошел к ларьку, скользнул глазами по рядам с бутылками пива, но купил воды, жадно выпил, вытер пот, закурил, икнул, затоптал сигарету и пошел обратно в церковь.

Священник отец Леонид был еще довольно молодой человек с окладистой бородой и чересчур любопытными глазами за стеклами нарочито немодных очков.

— Эка, опять, — сказал он, стоя сбоку от конторки, на которой лежали Евангелие и крест.

— С утра пьете, пахнет от вас. Нехорошо это, Федор. Молитву-то читаешь?

— Молился, батюшка, — сказал Петрищев, сгорая от стыда. — Неделю держался, а вчера напился опять. Нутром похмелился. Простите ради Христа.

— Да что с тобой делать, — сказал батюшка, подглядывая через Федино плечо, велика ли еще очередь на исповедь. — Отпускаются грехи рабу Божьему…

— А вот еще… — торопливо спросил Петрищев. — Повестка мне пришла. В присяжные зовут идти. А это не грех?

— Ну нет, — сказал священник, уже приподнимая епитрахиль, чтобы накрыть ею Федину голову, — Это же по закону.

Да и пить вам несподручнее будет там.

— Но сказано же: «Не судите…» — заколебался Федя.

— «Да не судимы будете» — эхом откликнулся священник. — Нет, это про другое. Тут важно, чтобы по закону и по правде… — Он наконец поймал его желтой епитрахилью, Федя бухнулся на колени, и батюшка сверху перекрестил его медвежью голову.


Четверг, 8 , 11.00

Три недели читать все подряд книжки из библиотеки вместо уже неразличимых в своих серо-бурых картонных переплетах однообразных томов уголовных дел — какое это было счастье. Герои книг, когда хороших, а когда и не очень, это-то он умел отличить, казались судье Виктору Викторовичу людьми более реальными, чем подсудимые, чьи судьбы ему были не то чтобы совсем безразличны, но в глаза им он уже не глядел.

Переполнилась в нем душа, не у всякого судьи она такая великая, и не было уже в ней места их всех впускать. Эту болезнь души он тоже в себе иногда смутно чувствовал, и она его иной раз пугала, но сейчас, в санатории, его беспокоила больше всего язва, успешно, впрочем, рубцевавшаяся.

— А это обязательно? — боязливо спросил Виктор Викторович, наблюдая, как врач готовит хитрую кишку, которую сейчас через горло будет пихать ему в пищевод.

Врач не ответил, и Виктор Викторович с тоской поглядел в окно, будто навеки прощаясь с кустом сирени, буйно расцветшим в саду санатория.

— Ложитесь на бок, дышите через нос — приказал врач.

Виктор Викторович послушно раздвинул большие черные, но уже седеющие усы и взял в рот подгубник.

Врач стал вводить кишку, у пациента начались спазмы.

Но уже через десять минут он сидел в кабинете главного врача санатория, где не было никаких таких страшных приборов. Пухлая, средних лет главврач листала историю болезни и, с удовлетворением гукая, вчитывалась в заключения.

— Ну вот, все отлично зарубцевалось, — сказала она. — Жирного не ешьте, кофе не пейте, в крайнем случае, с молоком. Вы ведь не курите?

— Тридцать лет курил, три месяца назад бросил, — отчитался он с гордостью.

— Молодец! — похвалила врач. — Для вас теперь самое главное — не нервничать.

— Скажете уж прямо уж, — сказал Виктор Викторович. — Это у вас тут можно не нервничать. Ходи себе три раза в столовую, гуляй, книжки почитывай. А на работе-то как же не нервничать!

Это уж, знаете ли уж… У нас же не завод.

— Да, работа у вас… — сказала врач, делая последние записи в истории болезни. — Наверное, людей в тюрьму сажать — не такое легкое дело.

— Ну, — сказал Виктор Викторович и погладил усы, — закон есть закон… Должен же кто-то и преступников судить, мы же в государстве живем, знаете ли уж.

— Конечно, — поддержала беседу главврач.

— Хотя в Москве это действительно нервно как-то. Вот в Саратове я работал судьей, процессы самые наисложнейшие вел, а было спокойнее. А как перевели в Москву, так и началось.

Не знаю, зачем я согласился…

— Ничего, — сказала главврач. — Вы только не нервничайте. Вы когда на работу?

— Да у меня уже в следующий понедельник процесс начинается. — сказал Виктор Викторович. — Но это будет такое дело, без садизма, слава тебе, господи. Да еще с присяжными — на мне ответственности меньше, они решают…


Четверг, 8 , 20.00

Мурату Исмаиловичу, которого Ри про себя называла для ясности Хаджи-Муратом, было уже за пятьдесят, но выглядел он просто великолепно. В шортах и тенниске, в голубой повязке, покрывающей лоб и оставляющей непокрытым седоватый бобрик, он, тем не менее, был одет словно к ужину, говорил тихо, с улыбкой и неизменно доброжелательно. Даже когда Ри ради интереса, показывая ему, как надо держать ракетку, коснулась грудью его плеча, она почувствовала, как напряглись все его мышцы, но лицо сохранило ту же мягкую улыбку.

— О, да-да, извините, Марина.

Вот так? Я буду делать, как вы говорите, — Он не очень ловко ударил по мячу, а во второй раз, когда мяч отскочил от стенки, он по нему все-таки промазал и сказал на этот раз как будто с досадой: Нет, чемпиона по теннису из меня уже не получится, поздновато мы с вами начали, Марина.

— Ну что вы! — сказала Ри. — Я ведь даже не знаю, сколько вам лет, но для… для сорока пяти, да?., форма у вас просто супер! На тренажерах вы все делаете тип-топ, да и в теннисе, если вы мне не заливаете и в самом деле первый раз в жизни взяли в руки ракетку, у вас, значит, все еще впереди.

— У нас!

— мягко, без хамства поправил ее Хаджи-Мурат, — Только с вами и только ради вас. Вы не обидитесь, если я угощу вас после тренировки стаканчиком пива?

— У меня еще занятия, — сказала Ри, чуть поколебавшись, и поглядела в ту сторону, где за стеклянной стеной тренажерного зала вела занятия Регина, ее подружка.

— Ну, тогда просто кофе или воды, — сказал он, снимая со лба повязку и вытирая мягким полотенцем такое же мягкое, как казалось, лицо, которое, впрочем, нисколько и не было вспотевшим, — Можно же здесь, в кафе на улице.

— Это у нас не приветствуется, — сказала Ри, — Я тренер. Так сказать, персонал.

— Ну да! — сказал он, засмеявшись, — Какой же вы персонал, если тут половина акций принадлежит вашему мужу.

Кстати, если вы беспокоитесь, что ему расскажут, то он не обидится, вы просто назовите имя, он меня знает.

— А вы тоже что-то слишком много знаете, — задумчиво сказала Ри. — Ну хорошо, стакан сока со льдом я бы, пожалуй, выпила. Я подожду вас.

Она повернулась и пошла к веранде открытого кафе. Хаджи-Мурат еще раз вытер лицо и проводил ее взглядом — на этот раз он любовался ее ногами не таясь.

Через минуту он уже шел в чистой рубашке к столику, за которым она тянула сквозь соломинку свой апельсиновый сок.

— Я же адвокат, — сказал он, отодвигая кресло, как будто разговор и не прерывался, — мне полагается много знать, но не всем и не обо всем рассказывать.

А вы, Марина, чем занимаетесь, кроме тенниса?

— Да так… — сказала Ри, не найдя, как сразу ответить.

— А! — сказал он, как мог уважительно и еще раз удивился, какой идеальной формы, что-то среднее между Востоком и Западом, у нее глаза. — Вы профессиональная теннисистка?

— Ну что вы! Для того чтобы войти в профессиональный теннис, надо им заниматься с пеленок. А мы с мужем из Алма-Аты, он там занимался борьбой, а я — гимнастикой, там тогда еще ни про какой теннис никто и не слышал.

— Вы из Алма-Аты? — искренне обрадовался Хаджи-Мурат, — В вас, наверное, есть какая-то восточная кровь, поэтому и глаза такие, удивительные глаза.

К тому же мы земляки. Я родился в Казахстане, родителей туда выслали; потом я учился в Алма-Ате. При советской власти, давно. А вы сами давно там были?

— А вы что, чеченец? — нашла что спросить Ри, которой почему-то не хотелось сейчас вспоминать про Алма-Ату. Потом она сообразила, что так спрашивать, наверное, невежливо, и решила поправиться: Вы юрист?

— Нет, я не чеченец, я балкарец, это не совсем одно и то же. И я юрист. А у вас вопрос какой-нибудь? Буду счастлив вам помочь.

— Да нет, ничего особенного. Просто я хотела спросить. Я тут повестку получила, меня приглашают в присяжные.

Вот я и думаю, идти или нет?

— Ну что вы, — засмеялся Хаджи-Мурат, — Там одни только пенсионеры да безработные. Выбросьте повестку, и все, ничего вам не будет. Зачем это вам?

— А можно, мне сказали, днем в суде сидеть, а вечером я могу сюда приходить и заниматься, — сказала Ри. — Сюда же все только вечером приходят. Или в выходные.

Я, собственно, просто так тут работаю, меня никто не заставляет.

— Да зачем вам в присяжные? — с удивлением повторил он свой вопрос.

— Не знаю, — сказала она, помешивая соломинкой в полупустом стакане с соком почти уже растаявший кубик льда. — Может, я на юридический буду поступать. Надо же чем-то в жизни заниматься. Да и просто мне все надоело. Понимаете? Надоело мне это все.

— А! — сказал Хаджи-Мурат и посмотрел на нее внимательнее. — Тогда конечно. На юридический — это я вам помогу. И в присяжные — почему же, если только там не очень долго. А что там за дело? Ах да, вы еще не знаете. Вы мне обязательно сразу же расскажите, как узнаете, я проверю, что за дело, чтобы вам там не застрять.

Я сейчас визитку принесу, они у меня в пиджаке в раздевалке. — Он отодвинул стул.

— Не стоит, — сказала она, переменив тон. — Вы же и так через день сюда ходите. Я вам расскажу, как придете в следующий раз.


Пятница, 16 , 17.00

С учетом того, что им теперь придется встречаться частенько, подполковник Олег Тульский выбрал для встречи с бывшим Майором Зябликовым пивной бар недалеко от суда. Ничего не могло быть подозрительного в том, что два однополчанина, ветерана чеченской кампании, иногда встречаются, чтобы попить пива. Да и пиво Тульский любил, и в последнее время не только пиво.

Кстати, Игоря Зябликова он тоже любил совершенно искренне. Чтобы как-то выразить это, он то и дело заботливо пододвигал к другу по столу то кружку с пивом, то тарелку с креветками. Зябликов от этого дергался, но ничего не говорил. Негнущуюся ногу он вытягивал в сторону и был вообще немножко деревянный, не в своей тарелке.

— Значит, смотри: на фирме я с генералом договорился, зарплату тебе сохраняют, в суде тоже средний заработок, ну и я добавлю, может, чуток.

— Нет, ну зачем. Это государственное дело, мы же люди долга.

Ты меня попросил, я сделаю, если все законно, — сказал Зябликов, едва заметно смягчая букву «г», из чего можно было сделать вывод, что он, может быть, откуда-нибудь из Рязани.

— Да нет, ты не понял, тут все по-честному, — успокоил его Тульский. Он для чего-то поплевал на расческу, которую достал из кармана, и поправил свои жидковатые светлые волосы, которые зачесывал на залысину в середине головы, — У меня статья есть на агентуру. Ты, конечно, не агент, но все по назначению, эти средства специальные. Вот, считай, что сейчас ты меня угощаешь, я же из статьи трачу.

— А вот то, что брат у меня сидит, — это как? — спросил Зябликов.

— Да кто же узнает? — резонно возразил подполковник. — Да где ты в России найдешь человека, у которого никто не сидит?

Ты не говори ничего, вот и все. Ты же человек-то правильный. Вон, даже и не просишь ничего. С братом, кстати, надо будет решить по УДО, если он ведет себя там нормально.

Вроде бы то, что предлагал Зябликову бывший его сослуживец, впрочем, уже высоко залезший с тех пор, как они расстались в Гудермесе, где Зябликов оставил ногу по колено, было и законно, и по-людски, но что-то тут его напрягало. То ли он к халяве не привык, то ли друг его сильно изменился и имел какую-то заднюю мысль.

— А если меня не выберут в присяжные?

— Ну, значит, не выберут, угощение спишем. Ты поменьше про Чечню им рассказывай, вот и выберут, хотя и скрывать тут нечего.

А почему нет? Ты честный военный, чем ты им плох? Инвалид, что ли?

— Да нет, я себя инвалидом не числю, — сказал Зябликов с вызовом, неизвестно кому адресованным, и рубанул ладонью воздух.

— Ну вот, — похвалил его Тульский. Зябликов от этой похвалы поморщился, но заставил себя глотнуть пива и стал без удовольствия жевать остывший шашлык.

— Ты опытный командир, — продолжал тем же бодрым тоном Тульский, — Твоя задача — повести за собой народ, организовать присяжных, двенадцать рыл, а больше ничего. Ты же батальоном командовал, Зябликов!

Справишься. Дело там, в общем, обычное. Фабула там такая, чтобы ты ориентировался. Подсудимый, Лудов его фамилия, был бизнесмен, в компании с неким Пономаревым возил из Китая телевизоры «Панасоник»; они их через границу провозили как детали, даже делали вид, что собирали в городе Тудоеве, но это только для прикрытия. Завод в Тудоеве они под себя подобрали, разворовали там все, площади сдали мешочникам, активы увели за границу. Потом партию «Панасоников» задержали на таможне, пошли проблемы, они поссорились, и он своего компаньона отравил на даче, труп вместе с дачей сжег.

В общем, разберетесь. Прокурор вам поможет. Там прокурорша будет знаешь какая? Сиськи — во! Увидишь — обомлеешь. Убедительная женщина.

А ты там больше на классовую ненависть налегай. От трудов праведных не построишь палат каменных… Или ты не согласный?

Для убедительности Тульский двигал по столу кружки туда и сюда.

— А если там все и так понятно, то присяжные зачем? — не унимался Зябликов, которому шашлык под этот разговор не лез в горло.

— Как зачем? А как же без суда сажать-то? Что ты детские вопросы задаешь? — Тульский взглянул на друга подозрительно, и это был взгляд какой-то новый, ему не знакомый. — Слушай, может, водочки еще возьмем, а то не идет что-то шашлык?

— Я не хочу, — сказал Зябликов. — Меня что-то не забирает.

— Вот и меня не забирает, — пожаловался Тульский, — Хоть ведро выпей, голова только треснет с утра, а куража нет.

Чеченский синдром, говорят…

— Ну. Я вообще деревянный какой-то., понемногу отпускает, конечно… — Тон разговора уже стал другим, и шашлык у Майора сразу стал жеваться. Пиво ему было не в масть, только для запивки, а шашлык-то, выходило, ничего.

— А тебе сны еще снятся? — спросил подполковник.

— Ну, теперь уж редко, но уж как приснится, так весь в холодном поту.

— И мне, — вздохнул Тульский, — А ребят-то видишь кого, кроме охраны на фирме?

— Ну как же, на тренировках многих вижу наших в зале…

— А как же ты без ноги? — удивился подполковник.

— А я ногу отстегну и в партере… — стал объяснять Зябликов, но понял, что не сумеет объяснить, и сунул в рот огромный жилистый кусок остывшего шашлыка.

Пока он был занят этим куском, Тульский уже замахал рукой официанту.


Понедельник, 19 , 8.00

Анна Петровна Мыскина, выглядевшая старше своих сорока шести, торопливо допила чай на кухне и пошла будить сына, который спал, завернувшись в одеяло. Квартира была однокомнатная, бедная, поэтому сын спал за платяным шкафом, игравшим одновременно роль перегородки. На заднике шкафа сын развесил афиши с портретами любимых рок-музыкантов, чьи рожи были размалеваны страшными черными пауками. Анна Петровна, глядя на них, каждый раз пугалась.

— Паша, вставай!

Ну вставай же! — Она потянула одеяло с его головы. — Мне пора, а ты опять проспишь, тебя выгонят с работы.

— Ну и выгонят, — пробурчал сын вяло, но с постели все же слез. — Подумаешь, работа. Другую найду. — Он отправился в ванную и стал чистить зубы, не закрыв дверь и глядя в зеркало на мать: могла бы быть и получше, но мать ведь не выбирают. — Вон, хоть к тебе в химчистку наймусь. Ты будешь ихние грязные шмотки принимать, а я развозить для богатеньких, кому влом самому прийти и забрать. — Сын сполоснул рот и с отвращением сплюнул белую пену, — Или тебе, мать, твоя работа не нравится?

Они прошли в кухню, где Анна Петровна поставила перед ним тарелку с кашей.

— Дурак ты, Паша.

Сейчас время такое, за любую работу надо держаться. Выгонят тебя, опять у меня на шее будешь сидеть. На четыре тысячи с премией…

— Ладно… — примирительно сказал сын, поковырялся ложкой в каше, отложил ложку и вдруг заметил на матери нелепо сидящее и немодное выходное платье. — Куда это ты собралась?

— В суд, — Она невольно как-то приосанилась. — Я же тебе говорила, ты забыл?

— Забыл, — честно признался Паша. — А кто с тобой судится? Вы чью-нибудь дубленку заварили? А ты-то при чем, ты же только приемщица?

— Нет, — сказала Анна Петровна. — Я в присяжные иду, если выберут, — вот и оделась. Там, говорят, по четыреста рублей в день платят, а ты сиди и слушай.

— А… Хорошо! — подумав, сказал сын. —, ты там примечай как и что.

— А в чем дело?

— с беспокойством спросила мать.

— Да нет, ничего, это я пошутил, — и он снова уткнулся в тарелку с кашей.

— Там и свитер тебе довяжу. Дай-ка померяю спину-то! — с деланой суровостью сказала приемщица и приложила к спине сидевшего на табуретке сына синие и зеленые полоски своего рукоделия.

Сын брезгливо пожал плечами, на которые полоски легли в самый раз, но на этот раз решил над матерью не смеяться.


Понедельник, 19 , 8.00

В солнечном свете, лившемся из широкого окна, Ри примеряла перед зеркалом платья и блузки, стараясь найти что-нибудь поскромнее. День обещал быть жарким, но сарафан с голыми плечами она все же, подумав, отвергла. Наконец она остановилась на достаточно простой, как ей показалось, кофточке и широкой юбке.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы перенюхать несколько разных флаконов. Она примерила сначала маленькую сумочку, но подумав, сменила на большую, сунула туда глянцевый журнал и плеер с наушниками. Вышла в кухню и добавила кусок сыра из холодильника, завернув его в фольгу.

За этим занятием ее застал Сашок, который выходил — кривой, но одетый в элегантный летний костюм, — к поджидавшей его у ворот машине.

— Куда это ты собралась? — удивился он мимоходом. — Зачем тебе рыба? В клубе есть ресторан, в магазине, куда ты ездишь проводить время, — тоже. Деньги есть на карточке?

— Я в суд, — с вызовом сказала Ри, — Я тебе говорила вчера, но ты опять был пьян.

— В какой еще суд?!

Ах да! Да не был я вовсе пьян, я же помню. А зачем? Что это ты еще придумала? А кто ужин готовить будет? А в клуб?

— Ужин тебе домработница приготовит, — парировала Ри. — Зачем тебе ужин, ты все равно пьяный приедешь из ресторана?

— Вот глупость, — озадаченно сказал Сашок. — Ну ладно, езжай, все равно они тебя не выберут. Как посмотрят, так и не выберут. Какая из тебя присяжная, на хрен?

— А вот и выберут, — сказала Ри. — Я еще и на юридический осенью поступлю. У меня же еще и голова есть, а не только то, за что можно руками хватать. Надоело мне это все, я какой-то нормальной жизни хочу.

— А… — Он посмотрел на нее одним глазом насмешливо, открыл дверцу машины и бросил, садясь: Ну давай-давай! В легавые теперь решила податься, женушка моя!

Смотри, как бы не взорвали тебя опять. А с прокурором если спутаешься — убью! — Он захлопнул дверцу и добавил со смехом, когда водитель уже тронул машину: С адвокатом — пожалуйста, пригодится.


Понедельник, 19 , 11.00

Большой, почти квадратный зал судебных заседаний номер триста двадцать три всем, кому случалось бывать в прежних советских присутствиях, а именно таких тут и было большинство, должен был показаться роскошным. Кандидаты в присяжные, теснившиеся пока на скамьях для публики, с опаской смотрели на судью в черной мантии и белом галстуке, сидевшего под несоветским гербом России на возвышении, за большим, величиной с бильярдный, столом.

— Я благодарю тех, кто взял самоотвод, — сказал Виктор Викторович и покрутил усы, довольный производимым впечатлением.

— Если кто-то не уверен, что сможет участвовать в процессе до конца, лучше сказать сразу. Вы можете быть свободны, а с остальными сейчас приступим к отбору.

Отказавшиеся, те, кто помоложе и одет поприличнее, с облегчением потянулись к выходу, в зале осталось человек двадцать одетых в массе своей поплоше. Ри, смотревшаяся здесь, как снегирь в Стас воробьев, попыталась отодвинуться от похожего на медведя соседа, пахнувшего потом и перегаром. Но и сидевшая по другую руку женщина в платье, в каких в Алма-Ате ходила в ресторан ее мама, когда Ри было лет пять, не сделала никакой попытки потесниться.

У стола судьи между тем стало оживленно. Прокурорша, молодая, высветленная перекисью дама в синем кителе и с внушительным бюстом, из-за возвышения, на котором стоял стол, оказывалась как раз вровень с судейскими усами, а маленькой адвокатессе в светлом, но строгом костюме приходилось глядеть на судью снизу.

У обеих в руках были списки, исчерканные пометками. Адвокатесса подбегала к форточке в стеклянной клетке, чтобы обсудить что-то с сидевшим там молодым мужчиной в очках. Прокурорша бегала к своему столу, где лежали бумаги и который она делила с еще одной дамой, представителем потерпевшего, как только что объяснил судья. Они тоже о чем-то шептались, и Ри, задумавшая стать юристом, просто сгорала от любопытства, как может быть представительница у потерпевшего, если потерпевший убит, ведь им же уже сказали.

— Суркова Алла Геннадьевна, преподаватель, — назвал наконец судья первую фамилию, и со скамьи поднялась женщина средних лет с аккуратно уложенными и одновременно пушистыми волосами, соломенный цвет которых был явно натуральным.

А больше ничего примечательного в ней, пожалуй, и не было.

— Алла Геннадьевна, вы какой предмет преподаете? — спросила прокурорша.

— Сольфеджио.

В представительнице потерпевшего самым примечательным, на первый взгляд, были ее ногти апельсинового цвета и невообразимой длины. Непонятно, как она сможет писать с таким маникюром. Однако смогла: взяла в апельсиновые коготки золотой карандашик и что-то черканула у себя в блокнотике.

— Ах, вот оно что, — сказала прокурорша, буравя Аллу глазами.

— Ну, Эльвира Витальевна! — сконфузился судья. — Ну вы уж прям уж… Вы, может, музыку не любите? У вас, может быть, отвод?

Кандидаты в присяжные исподволь рассматривали подсудимого Лудова в аквариуме из пуленепробиваемого стекла.

Он носил неуместную рыжеватую челку, выстриженную тюремным парикмахером не вполне прямо, а очки в золотой оправе плохо вязались с этой клеткой и конвоирами по бокам.

Очкарик наблюдал за отбором присяжных с живым вниманием. Время от времени он приподнимался со скамьи и делал знаки своему адвокату, но та, стоя спиной, их не всегда замечала.

— Отводов нет?.. Климов Анатолий Петрович, слесарь…

— С-слесарь ш-шестого разряда, — заикаясь, но с готовностью подтвердил мужчина лет пятидесяти, поднимаясь со школьной скамейки в зале.

— Вопросов нет, — сказала прокурорша.

— Садитесь, пожалуйста.

«Климов, — записала золотым карандашиком в блокноте Виктория Эммануиловна и добавила на всякий случай, потому что пока ей самой было непонятно, чем это может быть полезно: Работяга. Заика, должен быть злой».

Виктору Викторовичу стало жарко под мантией (и кто только их придумал?), и он тайком, просунув руки под балахон, расстегнул пуговицу на рубашке.

— Кузякин Даниил Олегович…

Со скамьи поднялся тощий, одетый чисто, но в линялую ковбойку, несообразно для суда, при этом жующий жвачку парень лет тридцати — волосы были у него забраны сзади в хвост, перетянутый красной аптекарской резинкой.

Судья повел бровью, подсудимый со скамьи впился глазами в этого кандидата, адвокатесса проследила его взгляд и подошла к окошечку аквариума, заставив отступить конвоира:

— Вы его знаете?

— Кажется. Это Журналист. Три года назад он снимал сюжет про ту партию телевизоров, которую задержали во Владивостоке. Сюжет заказной. Это как раз вначале было.

— Может быть, подставной. Но непохоже, чтобы он вас тоже узнал.

— Нет, непохоже, — сказал Лудов, — Но он вспомнит по ходу дела.

Оба задумались. У Журналиста были красноватые маленькие, но очень живые глазки и вызывающее выражение лица.

Такой будет следить за процессом, а это не так часто встречается среди присяжных, и его можно будет попробовать в чем-то убедить, чтобы он повлиял на остальных.

— У вас есть вопросы? — нетерпеливо спросил судья.

— Возможно. Мы подождем, что скажет обвинение, — сказала адвокатесса.

— Эльвира Витальевна…

— Сколько вам лет? — спросила прокурорша тоном школьного завуча, с отвращением глядя на забранный аптекарской резинкой хвостик.

— Мне? — Кандидат в присяжные на секунду перестал жевать, — Тридцать два.

— Вы выглядите моложе…

— Ну вы уж прям уж, Эльвира Витальевна!

— укоризненно сказал судья, — Я прошу вас воздержаться от реплик. Вопросы, пожалуйста.

У прокурорши, кроме бюста, было еще бойкое выражение лица, какое бывает у лучшей ученицы школы на собрании, где она вдохновенно разносит двоечника, но это в присутствии учителя, а на переменке, может, будет и какой-то другой разговор.

— Где вы работаете? — строго допрашивала прокурорша.

— Сейчас нигде, — сказал Кузякин.

— А до этого?

— Вообще-то по профессии я журналист.

Журналист тряхнул хвостиком и посмотрел на прокуроршу с вызовом: очевидно, он привык, что у людей бывает какое-то предубеждение против его профессии.

Лудова он не узнавал, теперь это было ясно. Прокурорша еще больше скривилась.

— И чем же вы руководствуетесь, собираясь в присяжные? — задала она вопрос.

— Как чем? Гражданским долгом, — с усмешкой сказал кандидат.

Прокурорша подошла к столу судьи, туда же подлетела и адвокатесса.

— Я считаю, что этот присяжный может отнестись к делу предвзято, — громким шепотом сказала Эльвира Витальевна.

Виктория Эммануиловна, поднявшись из-за стола, который она занимала на пару с прокуроршей, подошла с блокнотиком в руке и стала тыкать Эльвиру сзади в плечо апельсиновым ногтем такой длины, что, казалось, сейчас она проткнет ее синий мундир. Адвокатесса Кац всплеснула руками и сказала шепотом, слышным в зале:

— Ваша честь, наш прокурор, видимо, считает, что образованные люди не должны привлекаться к отправлению правосудия.

Это странно…

— Вы будете заявлять отвод? — тихо спросил судья у прокурорши, — Тогда давайте.

— Нам надо посовещаться, — вступила наконец представительница потерпевшего. Она утащила прокуроршу в сторону и зашептала, тыча в блокнот: Он же снимал передачу, когда задержали партию телевизоров, кассета валяется где-то у следователя, ты что, не смотрела? Нам просто повезло. Кто-то из ваших, наверное, ему и слил. И Шкулеву, который ведет передачу, ваши ребята наверняка могут позвонить, да я и сама его знаю.

Эльвира Витальевна соображала медленнее, чем ее соседка по столу.

— Ну и что вы решили?

— теряя терпение, спросил судья.

— А нельзя вернуться к этой кандидатуре после обеденного перерыва? — Прокурорша красноречиво посмотрела на часы.

— Нет, этот вопрос надо решить сейчас. Вы будете заявлять отвод?

— Нет, у нас нет возражений.

— У нас тоже, — решительно сказала адвокатесса, и подсудимый в аквариуме тоже кивнул с удовлетворением.

— Перерыв на обед, — сказал судья. — Где столовая, все знают? Оля, покажешь там. Я прошу всех кандидатов, как отобранных, так и еще не отобранных, вернуться в зал.

Вы уж там уж, пожалуйста. В три часа. В три, Эльвира Витальевна?

Прокурорша посмотрела на свои часы и кивнула.


Понедельник, 19 , 14.00

Тому Скребцову из-за ее небольшого роста, некрупных, хотя отчетливых черт лица, а больше всего, конечно, из-за веснушек до сих пор еще часто принимали за школьницу. Она пыталась придать себе более взрослый вид дымчатыми очками в немыслимой розовой оправе, гордая тем, что ее уже выбрали в присяжные. Поднимаясь со скамьи, она специально толкнула еще не отобранную в присяжные соседку, которая была разодета, как на клубную вечеринку, и сейчас совала в сумку тайно разложенный на коленях глянцевый журнал.

Оттолкнув Ри, Тома пошла рядом с Журналистом.

— Ну, давай знакомиться, — панибратски сказала она. — Нам же теперь работать вместе. Я Тома. А ты Журналист, да? Я тебя видела по телевизору.

За десяток лет, что Кузякин мелькал на экране в снятых им сюжетах в криминальной передаче у Шкулева, он так и не смог определиться, как отвечать на это приветствие: «А я тебя по телевизору видел». Что в ответ? «Спасибо»? «Иди на фиг»? Поэтому Томе он тоже не ответил, а только улыбнулся стандартно.

— Слушай, а почему ты решил пойти в присяжные? — спросила, вмешиваясь в разговор, Ри, — Вот я, например, хочу поступать на юридический.

А ты?

— А я просто так, прикольно, — объяснила собственный мотив веснушчатая, хотя ее уже никто ни о чем не спрашивал.

Кузякин теперь мог рассмотреть более ясно не только фигуру, но и лицо модницы, прежде казавшееся ему просто смазливым. В его правильных, но не до конца вылепленных чертах оставался как будто какой-то вопрос, оно само еще не знало, кем и чьим хочет быть. Но что ей ответить в меру ее ума, который, как сразу заподозрил Кузякин, у его будущей коллеги был не так совершенен, как формы, он нашелся не сразу.

— Ну, типа, журналист меняет профессию, — пояснил он.

Тома шла, отставая от них на шаг, и с ненавистью смотрела то на загорелые ноги, то на выкрашенные перьями волосы конкурентки.

— А ты-то кто такая?

— забежала она вперед. — Тебя же еще даже не выбрали.

— Ну, выберут, — неохотно обернулась к ней Ри. — А почему нет?

— Кого — тебя? Никогда! Ты посмотри на себя. Куда тебе в присяжные? На юридический она, видите ли, собралась поступать! Вот когда у тебя вырастет такое вымя, как у нашей прокурорши, тогда, может быть, и поступишь…


Понедельник, 19 , 14.15

Прокурорша Эльвира Витальевна в кителе, который не сходился у нее на груди и делал ее похожей на бригадира проводников поезда, только что прибывшего из Полтавы, прошествовала на шпильках в служебное крыло здания суда через дверь, возле которой дежурил пристав.

Она спустилась на этаж, миновала коридор и постучалась у двери, на которой, кроме номера, не было никакой таблички. В кабинете за дверью ее ждали двое мужчин.

— Здравствуйте, товарищ руководитель следственной группы, привет, Тульский! — сказала она с той особой развязностью, с которой обращаются друг к другу все работники правоохранительных органов до полковника включительно.

Подполковник Тульский достал расческу из кармана штатского пиджака, поплевал на нее и вдумчиво поправил волосы на залысине.

— Всех присяжных уже отобрали? Зябликов прошел?

— Нет еще, — сказала Эльвира, — Судья оставил его к концу списка.

— Почему?

— спросил Тульский. — Надо было где-нибудь в середине.

— Откуда я знаю почему! Почему, товарищ Кириченко?

— Ну, это уже детали, — сказал руководитель следственной группы. Галстук плохо шел к его лицу, казавшемуся моложе своего хозяина, но розовым цветом оттенял самоуверенное выражение этого лица, — Если надо, судье об этом напомнят за обедом. А ты, Олег Афанасьевич, в Зябликове уверен?

— Как в себе, — сказал Тульский. — Лучшего человека без погон не найдешь. Он должен повести за собой этих баранов. Да вряд ли это будет сложно. Главное, чтобы его не отвела адвокатесса. Хитрая выдра: Елена Львовна Кац.

— Кац — поц, — сказал Кириченко, любивший и умевший добродушно пошутить, как и все представители его славного ведомства.

— Пошли обедать, судье напомнят.

— Нет, я не пойду, — сказал Тульский. — В городе пообедаю, у меня же не одно это дело, да и не стоит мне там светиться.

— Ну, проводи нас до служебного выхода.

Они пошли по коридору, и Тульский стал расспрашивать прокуроршу дальше:

— А как остальные? Кого там уже отобрали?

— Все обыкновенные, — беспечно сказала она. — Да кто в присяжные-то пойдет, сам знаешь. Вот ты бы, Тульский, пошел? Никчемная, в общем, публика. Там только с одним, может быть, тебе еще придется повозиться. Какой-то Кузякин, Журналист.

— Журналист? — удивился Кириченко, остановившись у дверей служебного хода. — Это ни к чему в таком деле. Почему ты его не отвела?

— Да я и хотела это сделать!

— вскинула крашеную голову прокурорша. — Им же вообще верить нельзя. Но Вика сказала, что у вас есть связи с этой передачей…

— Что это еще за Вика? — холодно спросил руководитель следственной группы, поправляя непроизвольным движением розовый галстук.

— Ну, Виктория Эммануиловна, представитель потерпевшего.

— Вот так и надо говорить: «представитель потерпевшего». А то «Вика»!.. Так кто такой этот Журналист? Тульский, надо поподробнее узнать.

— Наш парень, — сказал Тульский, с удовольствием демонстрируя свою случайную, впрочем, осведомленность, — Он из передачи Шкулева, мне случалось им кое-что сливать. Он про эти телевизоры арестованные снимал по моей наводке. У тебя эта кассета где-то валяется, в дело она не пошла. Считай, нам повезло, что он попал в присяжные, хотя надо присматривать.

Бывают же совпадения. А адвокат Кац про эту передачу его не спрашивала там?

Они остановились перед дверью, отделяющей служебное крыло от общего. Там, возле входа в столовую, мелькнули присяжные, и Тульский отступил от двери.

— Вон он, Кузякин, — сказал опер. — Точно. Подсудимый-то должен был его узнать, он же его по стенке размазал в телевизоре, не мог же Лудов не смотреть. Так не было на суде разговора со стороны защиты?

— Нет, — озадаченно сказала Эльвира, решившая промолчать о том, что ей самой про эту давнюю передачу напомнила Вика.

— Надо бы этому Шкулеву позвонить на всякий случай, — сказал Кириченко. — Личность Кузякина уточнить и так далее.

Сделаешь, Олег Афанасьевич?

— Запросто, — сказал Тульский, —, обедайте, а меня, как волка, ноги покормят.


Понедельник, 19 , 15.00

После перерыва присяжные рассаживались в зале уже со смыслом: только что отобранный Медведь, от которого пахло перегаром, полез на освободившееся место в первом ряду, толкнул Ри, выронившую сумку, но тут судья выкликнул как раз:

— Огурцова Марина Эдуардовна!

Ри вскочила, оставив сумку валяться на полу, под смешки уже прошедших отбор.

— Где вы работаете, Марина Эдуардовна? — вкрадчиво спросила прокурорша.

— В спортивном клубе, — нехотя призналась Ри, — Я тренер.

— Как интересно!

— сказала прокурорша, — И какой же вид спорта у вас?

— Ну… — Она задумалась, — Допустим, теннис.

«Огурцова, — записала в блокноте Виктория Эммануиловна, — Тренер. Уточнить название спортивного клуба».

— Теннис-пенис, — шепнула Тома «своим» довольно громко и хихикнула.

Ри вспыхнула, а Виктор Викторович, хоть и не разобрал слов, нахмурился:

— Присяжная Скребцова! Мы еще не начали процесс, а вы уже шепчетесь и хихикаете. Может, вас сразу переизбрать, пока еще не поздно? Вы же не в детском саду, уж знаете ли уж. Прокурор, у вас есть еще вопросы?

Защита, вопросы есть?

— Да, ваша честь, — вдруг сказала адвокатесса, внимательно разглядывая Ри. — Вы когда-нибудь прежде участвовали в уголовном процессе?

— Да… — ответила Ри, подумав.

— В каком качестве?

— Как это? А! Ну да, я была потерпевшей.

— Расскажите чуть подробнее.

— Ну, нас с мужем взорвали в машине, — нехотя призналась Ри, догадываясь, что сейчас ее отведут, но и врать, с другой стороны, было страшновато. — Мой муж бизнесмен.

— Я надеюсь, он остался жив? — уточнила адвокатесса. — А водитель?

— Нет, мы все только испугались, а мужу выбило глаз. Но это было уже давно.

— Спасибо, у меня больше нет вопросов.

Представительница потерпевшего дописала в блокноте: «Уточнить фамилию мужа и поднять дело о покушении.

Характер бизнеса и биография».

Адвокатесса подошла к столу судьи, куда тут же побежала и прокурорша. Ри не могла расслышать слов, но на адвокатессу она глядела с ненавистью.

— Ваша честь, эта присяжная может быть предвзята, — сказала Елена Львовна.

— Я возражаю, — сказала прокурорша, — Преступность в стране сейчас такая, что мы никогда не наберем двенадцать присяжных, среди которых не будет никого, кто бы не пострадал от какого-нибудь преступления. Эти люди и должны судить. Они знают, что значит преступность, они…

— Вы будете заявлять отвод? — спросил Виктор Викторович у адвокатессы.

— Возможно.

Мне надо согласовать это с подзащитным.

Елена Львовна отошла к стеклянной клетке и наклонилась к окошечку.

— Жалко, — сказал Лудов, — Давайте не будем отводить. Уж больно девка красивая, хоть будет на кого посмотреть., не считая, конечно, вас.

— Хм, — сказала адвокатесса, — А вы молодец. Я тоже думаю, на самом деле, что нам не стоит ее отводить. У нее муж бизнесмен, с ее слов он поймет суть, и она будет наша, — И она объявила громко: У нас нет отвода, ваша честь.

Судья прочел следующую фамилию из списка:

— Зябликов Игорь Петрович, пенсионер.

— Я! — Бывший Майор с усилием, немножко боком, но быстро вскочил, как по стойке «смирно».

Инстинкт кадрового военного сработал раньше, чем он понял, что лучше было подниматься медленно, как штатский.

Виктор Викторович потер ус и отвел взгляд в сторону:

— Вопросы?

— Да, ваша честь, — сказала Елена Львовна. — Игорь Петрович, судя по возрасту, у вас военная пенсия?

— Ну, — утвердительно кивнул Зябликов с едва заметной неприязнью.

— Вы инвалид? Я заметила в коридоре, что вы хромаете, — продолжала адвокатесса. — Почему вы не заявили об этом, когда судья задавал общий вопрос для самоотводов?

— Я комиссован после ранения в звании Майора, — сказал он с достоинством, раз уж все равно прокололся, и рубанул рукой воздух.

— Но я себя инвалидом не считаю. Тем более бегать мне тут ни от кого не придется.

— Где вы получили ранение?

— Я подорвался на мине в Чечне, — доложил он, глядя на Елену Львовну в упор и уже не скрывая своей неприязни.

— Ну вы уж прям уж, — сказал судья. — Зачем такие подробности?

— Все, спасибо, — сказала адвокатесса.

Зябликов сел и стал смотреть исподлобья, как адвокат и прокурор закружились около стола судьи. Слов он расслышать не мог, но смысл был ему и так понятен.

— Я заявляю отвод, — говорила адвокатесса, — Майор, служивший в Чечне, наверняка был связан со спецслужбами; кроме того, он явно небеспристрастен.

— Я возражаю, — сказала прокурорша, — Это хороший присяжный, который сознательно хочет выполнить свой гражданский долг.

— Отвод отклоняется, — сказал судья.

Лудов из аквариума внимательно разглядывал Зябликова.

Тот почувствовал его взгляд, они встретились глазами и несколько секунд смотрели друг на друга в упор.

— У сторон есть право на немотивированные отводы, — объявил судья. — Фамилии не оглашаются, стороны могут вычеркнуть из списков по два кандидата и передать списки мне. После этого мы окончательно сформируем коллегию.

Елена Львовна подошла к окошку стеклянной клетки, покосилась на конвоира и молча показала своему подзащитному на фамилию Зябликова в списке.

— Нет, — неожиданно твердо сказал Лудов.

— Как это «нет»? — сказала адвокатесса. — Обязательно. Он может быть подставной.

— Ну и что?

— сказал Лудов. — Если подставной, то, наверное, не один. Он честный вояка. Достойный противник, не то что эти.

— Вы как будто в покер играете, — сказала Елена Львовна. — Смотрите, он же может быть выбран старшиной. Давайте вычеркнем.

— Нет, не хочу, — сказал подсудимый, пытаясь поймать взгляд хромоногого.

— Ну, как скажете, только это ваше слово.

— Да, — сказал Лудов и встретился наконец глазами с будущим Старшиной. — Я стал фаталистом. Но ведь я не убийца и, как ни странно, даже не вор.


Понедельник, 19 , 16.00

Судья углубился в список и в задумчивости потер усы. Он знал, что с Зябликовым работают оперативники, и про себя такие методы не одобрял. Вычеркнули бы они его, у него и совесть была бы чиста, и перед председателем Марией Петровной позиция была бы неуязвима: дескать, а я-то что мог сделать?

Но фамилия Зябликова была на месте.

Виктор Викторович положил перед собой список и посмотрел в зал.

— Все отводы сделаны, теперь я назову четырнадцать фамилий, оставшихся в случайном, — он выделил интонацией это слово, — списке. Все, кого я называю, проходят в комнату для присяжных, вон в ту дверь. Помните, что теперь вы — федеральные судьи. Все, что здесь будет происходить, вы должны обсуждать только между собой и ни с кем больше. Судьи обязаны соблюдать тайну совещательной комнаты! — Он сбавил тон и повернулся к секретарше: Оля, проводи, покажи, как там.

Когда вы все там соберетесь, вам надо будет выбрать старшину…

Судья уткнулся в список и стал читать:

— Петрищев Федор Петрович…

Медведь стал пробираться между коленок будущих коллег.

— Швед Клавдия Ивановна…

Со скамьи встала сильно накрашенная женщина лет пятидесяти, похожая на актрису Гурченко из какой-то смутно вспоминаемой комедии.

— Звездина Елена Викторовна…

Зал необыкновенно легкой для своих лет походкой пересекла женщина с лицом немного обезьяним, но приятным, испещренным морщинками у глаз и возле губ.

Виктория Эммануиловна занесла над блокнотом золотой карандашик и застыла в задумчивости: где-то она ее точно видела, лицо такое знакомое, но где?

— Огурцова Марина Эдуардовна…

Бедра присяжной Огурцовой четко обозначилась в проеме двери, и подсудимый ухмыльнулся, заметив завистливый взгляд, которым проводила ее прокурорша.

А представительница потерпевшего вспомнила: ну конечно! Вот что значит купила дом за городом, в театр теперь дай бог хотя бы раз в месяц выбраться. Да и фильмов хороших тоже нет, а эта актриса — ну да, Звездина — она играла, кажется, в каком-то хорошем старом фильме, может быть, даже и про чекистов.

— Кузякин Даниил Олегович, — продолжал судья чтение.

Журналист пересек зал разболтанной походкой, и Зябликов посмотрел на его хвостик, перетянутый красной резинкой, с неприязнью кадрового военного.

— Кудинова Роза Равильевна…

Женщина лет сорока в джинсовом костюме, придерживая болтающийся на шнурке у нее на шее какой-то особенный, здоровенный мобильный телефон, деловито пересекла пространство зала и скрылась за дверью.

«Уточнить характер бизнеса, — сверилась со своим блокнотом представитель потерпевшего и дописала: И номер мобильного телефона».

— Мобильный там, в комнате для присяжных, отключайте, пожалуйста, — сказал судья вслед Кудиновой и, вздохнув, вызвал последнего присяжного: Зябликов Игорь Петрович!

Майор, делая негнущейся ногой, которая при этом еще и скрипела, движения, как циркулем, но с четкостью кадрового военного пересек зал и вошел в комнату для присяжных.

Одиннадцать стульев за овальным столом были заняты, двое запасных сидели чуть в стороне на диване, причем запасная тетка уже успела достать вязанье, а все остальные глядели на него.


Понедельник, 19 , 16.15

— Ну что ж, обсудим кандидатуру старшины? — спросил Майор, садясь на двенадцатый стул. — Если других желающих нет, я готов послужить родине снова. Человек я военный…

— Но старшина — это, наверное, для вас понижение, — сказал Журналист, не питавший, как видно, любви к военным, — Вы Рязанское десантное училище, случайно, не кончали?

У вас такой выговор характерный.

— Не все ли равно, раз человек сам вызвался? — сказала преподавательница сольфеджио, — По крайней мере, военный — это человек дисциплины.

Остальные согласно закивали.

В это время у Журналиста зазвонил мобильный телефон.

— Судья сказал, что в совещательной комнате телефоны надо отключать. — Новоиспеченный старшина смотрел на Журналиста, как старослужащий на салагу.

—, процесс же еще не начался, — сказал Кузякин, — Я сейчас, только отвечу.

Он отошел к окну, на ходу взглянул на дисплей продолжавшего звонить телефона, где высветилась надпись: «Шкулев». Кузякин нажал на прием.

— Алло, — сказал голос Шкулева. — Кузя, ты где?

— Я в суде.

— Что ты там делаешь? Мы вроде сейчас ни с кем не судимся.

— А кто это «мы»?

Я же вроде больше у тебя не работаю.

Другие товары