Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Ефимовском

Акция:
2 984 руб. −52%
В силе:
5 дней
Осталось менее
7 шт.

Последняя покупка: 26.05.2018 - 4 минуты назад

Сейчас 3 гостей изучают эту страницу

4.79
83 отзыва   ≈1 ч. назад

Производитель: Россия

Тара: бутылёк с дозатором

Масса: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарством

Товар сертифицирован

Доставка до города : от 62 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными или картой при выдаче на почте

Pferd Im Mantel КОЛОКОЛА ОБРЕЧЁННЫХ Роман Часть Первая: Очищение молитвой



Где твоё жало, проклятая Смерть?


ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ…

«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»

Еккл 1:17,18.

  В стороне от больших городов,

  Посреди бесконечных лугов,

  За селом, на горе невысокой,

  Вся бела, вся видна при луне,

  Церковь старая чудится мне.

  И на белой церковной стене

  Отражается крест одинокий.

  Да, я вижу тебя, Божий дом!

  Вижу надписи вдоль по карнизу

  И Апостола Павла с мечом,

  Облачённого в светлую ризу.

  Поднимается сторож — старик

  На свою колокольню — руину,

  На тени он громадно велик

  Пополам пересёк всю равнину.

  Поднимись!

И медленно бей,

  Чтобы слышалось долго гуденье

  В тишине деревенских ночей.

  Этих звуков властительно пенье,

  Если есть в околотке больной,

  Он при них встрепенётся душой.

  И, считая внимательно звуки,

  Позабудет на миг свои муки.

  Одинокий ли путник ночной

  Их заслышит — бодрее шагает,

  Их заботливый пахарь считает

  И, крестом осеняясь в полусне,

  Просит Бога о ведренном дне.

Н. А. Некрасов

Если бы ты был птицей, увидеть всё, творящееся окрест, было бы для тебя намного проще.

Увидеть — но не понять. Но уже хотя бы поэтому ты бы был счастлив. Ибо во многом знании — многие беды, говорит Библия. Зачем они тебе, эти знания, если ты птица? Птица свободна. Свободна от понимания того, что она видит и чувствует. Ей хорошо — своим сознанием она не в силах охватить объём обстоящего вокруг себя и создана неспособной выйти за рамки своего птичьего понимания.

Добрые утренние солнечные лучи ласково грели бы твои пёрышки, а летний ветер — тот, который гуляет там, в небе, обдувал бы твоё беспомощное тельце в то время, как ты, расправив крылья, парил бы в этих лучах и ветре. Ты бы мог, кружась в небе, в этот солнечный день спускаться всё ниже и ниже к земле, пока не попал бы в эту низкую молочную облачность, марево, которое покрывает землю ещё с раннего утра.

Пронизывая это марево, пулей ты спустился бы вниз, к самой земле и, набирая скорость, мог бы понестись над серой лентой старой дороги, петляющей между островами леса и топями болот. Взмывая вверх и опускаясь практически до асфальта, ты бы летел над привычной тебе пустотой. Но пустота эта обманчива, дружище, ох как обманчива!

Если бы Господь и вправду создал тебя птицей, он проявил бы милосердие. А как ты создан человеком — смотри и знай, страдай и чувствуй боль, и с этим живи. Слышишь там, вдалеке, надрываясь, звонит колокол?! Как писал классик, он звонит по тебе — и время поторопиться. Господь почему-то забыл тебя здесь, на этой земле, а может быть у него на тебя особые планы.

Тебе не узнать этого. Ты человек, а не птица, но от этого не легче. Тебе не взлететь туда, к солнцу, выше облаков и тумана. Наверное, ты обречён. Слушай звон колокола и иди на благовест. Больше ты предпринять ничего не в силах теперь — а когда мог, не делал. Храни тебя Боже, дружище.

ТЕПЕРЬ. Май года, Кушалино, Тверская область. Фёдор Срамнов

Фёдор ввалился в дышащую парами и запахом берёзовых веников дверь своей баньки с очередной охапкой дров, подогнув голову, чтобы снова, по невнимательности не садануться лбом о низенькую притолоку и свалил свой груз в угол предбанника к ранее принесённым уже дровишкам, присел на лавочку и вытер запотевший лоб. Жарко. Сейчас подбросим ещё, и пусть топиться. Набрав черпак ледяной воды из бидона, сделал глоток, второй, налил в ладонь — умылся.

Блин, жар-то уже нехилый — простудиться ещё не хватает! Даже в предбаннике жарища, надо приоткрыть наружную — пусть проветривается, после парилки-то хорошо в прохладу, посидеть. Надо раздеваться начинать — сейчас уже Иван с Илюшей явятся. Фёдор выглянул за дверь — нет, не идут; и стал расшнуровывать ботинки, снимать портки, рубаху. Лёгкий ветерок залетел в предбанник, приятно освежил — как в детстве… Ну и ладно — можно и покурить пока не явились. Пригнувшись снова, босиком, Фёдор вышел и присел на лавочку, помял между пальцев и, чиркнув спичкой, таки прикурил вожделенную — первую за сегодняшний день! — сигаретину. Чёрт, надо бы как-то завязывать — опять куснула надоедливая правда — да хер с ним, надо — но не сегодня!

— Ты, блин, я смотрю, опять за своё принялся, а?!

—, вон как, Фёдор оказывается, расслабившись, проспал, как подкрались со стороны деревенских огородов Иван со своим приёмным сыном, Илюшей.

— А, Ваня, привет, чё крадётесь как исчезники? Выспались? Где шляетесь — щас перетопится уже, в баню не войдёшь. — парировал прикол своего друга Фёдор. Иван последнее время, как сам бросил смолить, просто достал прививать ему тему о вреде никотина и любимого Фёдором курения. Уже не смешно — парит. И так понятно, что надо бросать — да с их занятием — попробуй-ка.

Наркомания похлеще алкоголизма, мать его, а ведь — всё-таки и помогает в иной момент, когда нервы напряжены. А когда они не напряжены бывают, скажите-ка?!

— Привет Дядь Федь! Так мы как из дома вышли — Бармалевна привязалась на улице. Батя ей крышу на дворе поправить обещал, не успел, потом вы ушли, короче — месяца два назад ещё. Привязалась вот теперь — как банный лист к жопе. — пояснил Илюша. — А мы вот пивка прихватили — холодного! — ухмыльнулся парень, потрясая пластиковым пакетом с вожделенным содержимым — раритетным напитком из прошлой жизни.

— Не, а чё?!

— у меня десять рук что-ли?! Понятно, что двор у неё течёт — вставил Ваня, скидывая ботинки у входа в баньку. — А то не знает, что творится и почему я не сделал ей ещё. Чудная бабка — вроде как без сознания живёт. Или дурачится так — я не знаю.

— Ладно, пошли уже помоемся как люди. Завшиветь недолго с этими походами, реально. — Фёдор отшвырнул бычок и приоткрыл дверь в баньку.

Разделись и по одному, нагибаясь, ввалились в белёсое марево парной. Разобрали шайки, закипятили веники, Ваня вернулся с двумя вёдрами ледяной колодезной воды — чтобы разводить. Мужики, хлестанув на каменку пару черпаков, принялись охаживать друг друга вениками от души, покрякивая и приговаривая.

Баня…

* * *

Вернувшись вчера заполночь из поиска, мужики только поели чего Бог послал — немного, сил уже не было — и наплевав на то, что не мылись, что заросшие как черти — с момента как ушли, а это восемь дней уже прошло — завалились спать, настрого запретив домашним будить под любым предлогом до обеда назавтра. Лесные вернулись — Слава Богу, никто и не посмеет, это — святое, сон-то у лесных. Расспросы, вопросы, восклицания, причитания — это всё будет потом, как отоспятся, после бани. Пока лесные моются, парятся, бреются — деревенские бабы уже жарят картошку, откупоривают банки с грибами, огурцами, ещё какие там брашна у кого заныканы, остужают самогон, пиво (это если есть) — собирают стол.

Можно и так сказать — праздничный — потому что, когда лесные возвращаются — это всегда праздник. Это — как с фронта. Об этом фронте, конечно, все знают, а также и знают, что фронт-то этот — невидимый, ну а лесные — как бы особые люди — самые уважаемые в Селе. Когда лесные приходят — это Событие. Каждый раз. Потому что вместе с лесными каждый раз в Село приходят Новости. И сегодня тоже соберётся вся деревня — кто, конечно, не занят на работах, придут люди и из Села — послушать, ужаснуться, узнав — перекреститься. Знают — добрых новостей не будет, их нет в последнее время, с чего бы им быть?

* * *

Ещё с ночи мужики из охранной бригады, что патрулировали край деревни от леса, разнесли новость — что вернулись люди Фёдора.

А уже с утра деревня загудела и эта информация передавалась из дома в дом быстрее, чем раньше по Интернету. Уже к часам к десяти в Правление ввалился сам Пётр Василич — Староста всего села вместе с отцом Паисием, настоятелем сельской церкви. Почаёвничав с дедом Макаром Степанычем, старшим по хозяйству в деревне, обсудив последние новости и деревенские нужды, начальство послало за Фёдором. Фёдор явился через полчаса, благо идти до Правления ему было совсем недалеко — всего три дома. Благословился у духовного, поздоровался за руку со Степанычем и Петром Васильичем. По летнему времени в доме Правления была суета — сновали люди, бабы, у каждого была его неотложная нужда, необходимость, всем надо было попасть к Степанычу — тем более и Староста в деревне, и батюшка — повод зайти важный.

Меж тем Пётр Василич выгнал всех на крыльцо и закрыв своей грузной фигурой дверной проём пояснил селянам: «Православные, православные! Так! Сейчас все идите по делам, куда кто должен. Нам сейчас с Фёдором покой нужен, потолковать спокойно. Что кому от меня надоть — на то приёмное время на селе есть. И батюшку не атакуйте, словно ненаши. Так что, давайте, родные, по работам все. Что надоть узнать вам всем будет — то лесные и за столом расскажут!» — и затворил дверь на затвор изнутри.

Фёдор, размяв пальцами сигарету, чиркнул, прикурил и присел к открытому окну, на древний кожаный диван, который стоял в доме Правления ещё со времён СССР, а то и раньше — кто его знает?

— он тут был всегда. Примостился подальше от батюшки, который на дух не переносил ни дым, ни даже запах курева, и как мог — боролся с этой богомерзкой страстью, весьма и весьма распространившейся среди селян. А чё не курить то? Здоровью-то теперь, ничего оказывается и не вредит — это раньше врачи стращали, ну а теперь-то — Слава Богу. А батюшка-то, Отец Паисий, подходил к вопросу с другой стороны — может здоровью-то и не вредит, а вот душе? Вот о чём стоит подумать! А курево — это ведь что? Страсть, грех. И потому, каждый отягощённый сим греховным навыком, страстью, не отлагая, должен каяться Господу, и не медля прекратить губить душу поганым бесовским зельем.

Вот как-то так благочинный и пытался влиять на селян если и не на каждой проповеди — то уж через одну — точно. Фёдор знал, конечно, о непримиримости батюшки в этом вопросе, потому, закурив, сразу и покаялся: «Грешен, батюшка, как встал сегодня — не курил ещё.» Отец Паисий махнул на Фёдора рукой — мол, кури, закоренелый; но и другое тоже понимал старик — в работе Фёдора — лесном деле — всё важно, и привычка более чем важна. Пусть и худая, пусть. Когда само всё дело у лесных людей зиждется на привычках, а привычки сформировали устоявшийся порядок, дисциплину — а без неё, этой дисциплины в группе, за границу, патрулируемую селянами — не ходи!

Срок неорганизованного, недисциплинированного пассажира в лесу, а паче того — пребывающего там в одиночестве, даже не часами измеряется — минутами. Лес теперь, в эти времена, меняется так быстро, что любой накопленный до этого опыт, становится практически бесполезен уже через несколько дней. Всё время являет себя новая нежить. Воздушные власти — попросту бесы, или ненаши — являют разуму такие галлюцинации, что дрожь берёт. Особо упорно сей род держит брань против духовных и крепко верующих селян — впрочем, как и всегда, но теперь уже с поправкой на то, что отрицать существование поименованных сущностей, уже не приходится.

Взять хотя бы вот случай недавний: страшно сказать, помилуй Господи.

После Всенощной на Троицу возвращается Отче Феофан, старший диакон домой. Ну а живёт-то он у одной старушки в Красной Слободе в Кушалино, как из дома причта-то съехал. Входит тихо, бабуля спит крепко на мосту — весь день в столовой трудилась. А на кровати-то диаконовской тангалашка сидит и молитвослов листает, слюнявит одним из трёх своих пальцев, перелистывает, сволота. Нога на ногу, а другой рукой, или чё там за неё у него, башку свою подпирает. Ясное дело, понятно почему. Башка у поганого раза в два больше тщедушного тельца — такова уж природа этих богопротивных тварей — все, как один гротескные. Хоть плачь — хоть смейся, но Отцу Феофану тут уже не до смеха — страшно сказать — бесовское посещение. Диакон, понятно, креститься стал истово и молитвы читать, подобные на случай текущего бесовского обстояния.

А тангалашка ему: «Слышь, кончай причитать, а? Без причитаний тошно, млять. Весь дом, как Третьяковская Галлерея в досточках с этим вашим… Я по делу небось к тебе — поговорить надо.» А всем известно, что с бесями в беседу вступать ни при каких обстояниях не должно — это закон, написанный кровью. Диакон давай читать «Да воскреснет Бог…» — Молитву Честному Кресту. А поганому и то нипочём — кривит рыло своё носатое. Сплюнул наконец на пол — аж зашипело, известное дело — серная кислота, и над кроватью воспарил, швырнув святой Молитвослов в дальний угол.

«Хуле! Я гляжу, ты совсем, поп, невменяемый! Послушай чё скажу-то, дурила!» Бранятся ненаши всегда, да так, что и у закоренелых в бранном грехе людей уши вянут. А и то не зря духовные отцы изначально от этого вида греха людей предостерегали — бранное наречие это, мат иными словами, от них, поганых, и идёт. Тут диакон наш решил бить врага его же оружием, и как мог, как помнил обложил беса матом так, хоть Святых выноси. Рыло ненаша расплылось в улыбке — видимо, подумал, что пал пред ним духовный. «Как сам видишь, крестопузый, дела ваши совсем нахер никудышние становятся. Видишь — нет??» — пошёл излагать своё поганый, описывая круги под потолком в избе. Круги получались неширокие — изба у старухи маленькая, ненаш, по нашим понятиям, с четырёхлетнего ребёнка, а башка — ну как у коровы, что-ли.

«Вот и посуди сам. Вы от века крестились, службы кому-то там служили — а всё похеру. Бога — то нет! А мы — вот они! Сам подумай! Это я всё к чему?! Короче, крестопузый, слушай, и попам своим старшим передай чё скажу та. В общем, глядя на то, до чего вы себя все тут довели, наши старшие и Сам — Сатана по-вашему, решили предложить вам, уродам, помощь. Чтоб наглядно было, что не впустую базарим, вот вам исцеления от болезней ваших и бессмертие. На время для начала. А чё? — нормальный ход, поп?» — бубнил, нарезая круги тангалашка, временами задевая рогами за потолок, отчего на нём оставались царапины, а когда задевал — на пол сыпались искры, хотя с чего?

— потолок-то — деревянный. А диакон крестится и Иисусову про себя читает. «Короче, млять, так получается, поп, что мы вроде как должны вам по ходу, гы. Без вас париться бы нам у себя и париться ещё, в Аду, как вы говорите. Ни хера себе! Конечно, мы вам должны! А вы молодцы! Это надо же — и война вам, и геноцид, и содомия, и всё в одном ключе и так быстро — за сотню лет всего управились. Не без нашей, конечно помощи — но всё равно, молодцы! А мы, крестопузый, долги свои всегда возмещаем, ты не знал?» А диакон знает, что ненаши любят поставить вопрос — и ждут ответ, типа, беседу завязывают. Молчал диакон до того, а тут изрёк бесу: «Черепками, помилуй Господи!».

Бес аж засиял: «А вот и нет! Смотри сам — вот у тебя камни в почках были, так?

А где теперь они?! А артрит? А гипертония?! Хуясе — черепки! А ещё говорят — типа «сам лжец и отец лжи». Да нихера! Сами во лжи утонули уже нахуй, и продолжаете. Черепки, ёпты…» У отца диакона уже смущения разума от бесовского гонева начались. Он и отвечает поганому — вроде как в беседу вступил: «Может от вас это всё. Дать-то дали, а взамен-то — души наши попросишь!». «Да ты совсем ебанулся, я гляжу. Какие души, ты чё? Нет у вас никаких душ, кто вам сказал?! Откуда? — сам посуди. Бога нет, так? — а вы базарите, что типа, Он вам их, эти души вдохнул. Хуйня выходит — сам видишь!» — весьма усилил брань тангалашка, напирая на личное, подводя батюшку, вроде как к очевидному. «Не тщись надеждой глупой, поп! Вы — так, белковая материя с нервной деятельностью и зачатками разума.

Потому, как если бы разум имели какой — такой хуйни не наворотили бы против себя. Да вы все уроды конченые, мать вашу! Даже вши друг друга не гандошат так, как вы, душевные вы наши! Чё ты гонишь??? Какая душа, какой Бог??? В натуре вы запутались нахуй, пора вам помогать. Короче наш ценник такой будет — церкви свои все сносите, досточки — книжки — все в костёр, службы прекращаете. Нехер время на пустое тратить. Мы, в свою очередь, гарантируем здоровье и бессмертие. Восстановим вам рождение. Хер с вами — поритесь, рожайте.

Этих всех, которые вас жрут, мы отзываем. Но никакого вашего христианства больше, понял? Запомнил чё я тебе надиктовал, крестопузый? Передашь своим как я сказал?» — плавно спустился на пол ненаш и цокнул копытами о деревянный пол. Отец Феофан уже перестал креститься и тупо кивал головой. Плохой исход, конечно, но тут подоспела нежданная помощь. Баба Тоня, резко распахнув дверь на мост, в ночной сорочке и босиком, влетела в избу громко выкрикивая Символ Веры и окатила растерявшегося и не успевшего развоплотиться ненаша целым ведром Святой воды. Поганый только всего и успел, что вылупив зенки, крикнуть: «Блядь!!» и зашипев, за полминуты осел на пол гнойной, бурлящей массой.

«Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу!» — перекрестилась на иконы старушка и бросилась к сидящему в прострации на кровати Отцу Феофану. Отпоив его Святой водой и начитав над батюшкой, трясущимся и плачущим, соответствующее правило, бабуля уложила его и продолжила молитвенное бдение. Неделю пролежал Отец Феофан, пока в себя пришёл. Вот какие случаи, и вот какие люди. А тут курение какое-то….

* * *

Пётр Василич, войдя, сел на диванчик рядом с Фёдором, взял его руками за плечи.

— Ну, Слава Богу, пришли, Федя. Кидай в окно окурок-то свой уже и давай, рассказывай.

— Да уж, расскажу я вам… Короче, чтобы не томить — сразу о главном.

— начал свой отчёт Фёдор. — С одной стороны — зря сходили. Людей в Лихославле нет, в общем. Это сразу видно — город мёртвый, и мёртвый давно. За день много искали — ничего. — предвосхитил Федя немой вопрос священника, который уж было поднял перст. — Вот так вот.

Пётр Василич и батюшка значительно посмотрели друг на друга. Надежда, что в отдалённом от их мест Лихославле — маленьком городке — люди, кто остался, должны были тоже организоваться как-то, теперь растаяла. Очередной рейд лесных — и снова то же, людей нет… Фёдор налил чашку чая и подошёл к карте области, висящей на стене со времён колхоза.

— Но есть и другое дело. — подмигнул старикам Фёдор.

— Мы там пока шарили по городу, забрели на лесопилку одну.

— И что? — в надежде Пётр Василич привстал с диванчика.

— Вот. А там большой гараж, нетронутый. «Сибирский цирюльник» финский, целый, стоит. Краз военный и Камаз полноприводный, армейский, с будкой. На первый взгляд — всё целое. Мы особо не шарили, сами понимаете. И ещё — во дворе полуприцеп стоит, он у них видимо как заправка использовался, трёхосный. Почти полный. — Фёдор цокнул языком и опять подмигнул старикам — Соляра. Вот что нащёлкали — передал Петру Василичу маленький фотоаппарат, который обычно брал с собой в рейды. Федя уважал наглядность — ну и до кучи, собирал коллекцию снимков, так сказать, знаков времени.

Старшие внимательно рассматривали отфотографированное лесными на крошечном экранчике, щурились по привычке, оставшейся от своей близорукости, дальнозоркости или что там ещё у кого было раньше по глазам.

— Куш солидный. — продолжал Фёдор. — Но и затрат требует соответственных. Я вот что думаю… Откладывать тут нечего. Лето уже на пороге, так? — а топлива на технику уже меньше расчетного. Техника, что там — тоже не лишняя. Кстати, пара тракторов приличных, тоже пока шарили там, на навигашку занесли, где стоят. — Старики дружно закивали головами, соглашаясь с ходом мыслей Фёдора. — Поэтому мужиков собирать надо, техников. Планировать это надо уже сейчас, плюс — готовить добро, что им с собой брать — генераторы там, ещё что.

Короче, думаю, надо за Сашей Волковым послать сейчас, и про это с ним думать уже, так правильно будет. Дальше — и я потом расскажу почему — человек пятнадцать бойцов надо слать с техниками. Патроны нужны будут — но и в Лихославле, как я знаю, охотничий магазин раньше был. Мы не дошли, а проверить и вытащить оттуда если что осталось — жизненно важно. — Старики снова закивали головами. — Потом. Тягач наш надо готовить, а к нему трактор. Американец может застрять, сесть с бочкой, дорога — разбита совсем, так вот. Без трактора, думаю, бочку ему не протащить.

— А тягач-то, кстати, Саша надумал ремонтировать, я слышал. Чего-то там с ним у них, не знаю. А что собирался — да, то мне говорил он. На сходе сельском — вот, в прошлую пятницу. — пояснил Пётр Василич.

— Ну это надо решать, короче, сами понимаете.

— продолжал Фёдор. — Если начали уж — пускай торопится тогда. А лучше уже потом, как припрём. Хотя я не знаю, чего у них там. Опять Саню бы сюда…

Пётр Василич, хлопнул ладонями по коленям и пошёл на выход. — Пошлю уже за ним.

Фёдор снова закурил.

— Федя, ну что ты как паровоз, ей-Богу! — всплеснул руками батюшка.

— Да на нерве весь, Отец Паисий! — ответил Фёдор и сплюнул в окно. — Устали как черти, прости Господи! И, как видите, тут тоже торопиться надо. Башка кругом.

— Не башка, но голова! Фёдор — уж ты-то! Уже на глазах всё, и слепые уверовали, а вас в грех-то как тянет прямо. — повёл обоими руками вниз батюшка, показывая как конкретно и куда всех тянет в грех.

— Следи за языком, сынок. Сейчас всё важно, поверь старику.

— Да, батюшка, конечно. Да всё срываюсь на пустом месте. Грех один.

— А я тебя как учил? Да — все не без греха. Тонем прямо. А ты согрешил — покайся. Иисусову почитай побольше. Правилом, что назначил тебе — не брезгуешь?

— Бывает, грешен.

— Вот. Отсюда и неустойчивость духовная и смущение берутся. Кайся Господу, он и укрепеление пошлёт.

— Продолжим, богословы! — вернулся с крыльца Староста. — Послал я за Сашкой.

— Да, ладно, что дальше… — Федя выбросил бычок в окно. —, ну вот. Прицеп, солярка. С техникой там надо будет разбираться на месте, заводить пытаться — сколько времени займёт? — никто не знает. А если ночь придётся там остаться — а наверняка ведь придётся!

Можно, конечно, и несколько ходок сделать — но топливо? 110 километров ведь. Я вот думаю…. Тросы стальные надо искать и готовить. Тащить на тросах грузовики. И «Цирюльник»! Вот что важно-то! Пётр Василич! Представляешь, какая подмога дровяным-то будет!

— Даа, бесценный механизм! — потёр руки Староста. — Это вы молодцы, Фёдор, спасибо вам!

— Спасибом сыт не будешь! — улыбнулся Фёдор. — Ладно. Короче, это всё надо готовить. Старшим сам пойду, и мои мужики, конечно, тоже. Ещё человек десять мужиков — надо. И техников, ну это мы с Саней обмозгуем. Тягач, там человек пять, ну шесть уместиться.

Трактор — плюс человек. Ну и Камаз, конечно, возьмём — скарб туда грузить.

— А сколько солярки-то нужно будет? — задал больной вопрос Староста.

— Много, но это пусть Саня считает. Оно того стоит, отцы. — подытожил тему Федя.

— Да… И вот ещё что. Я говорил, что потом вернёмся к этому. Странно… Ни в городе, ни рядом где — ходунов мы не заметили. То есть, я не говорю, что их там нет. Должны быть. Но мы ни одного не засекли. А я такой, знаете, если что странно, волнуюсь за это. И кажется мне, что неспроста там так. Вроде бы, да? — городок и небольшой, Лихославль-то, а ведь город какой-никакой. И народу там было сколько?

— ну две, три тысячи человек. А как Случилось там — ну понятно, всё-таки город, деревни, кладбища кругом, многих сразу подрали ходуны, а всё же? Должен был кто-то и остаться ведь. И опять же — где тогда ходуны? Мы-то знаем, что как стал упырём, то с родных мест не уходит, ну и где они тогда? Что-то новое?

— Помилуй Господи! — перекрестился Отец Паисий. — Страхи Господни!

— Вот это и волнует. — продолжил Федя. — Враг, короче, неведом. Что мы должны знать, исходя из своих целей, об нежити там? — всё. А что мы реально знаем? — ничего. Вот я потому и говорю — вроде как — впустую сходили…

— Да не впустую, что ты заладил! — вспалил Староста. — Не в пустую, Федя. Такое отсутствие результата — тоже результат.

Теперь мы знаем. Людей там — нет, это раз. А технику нашли и топливо — это мало тебе? — загнул второй палец Пётр Василич. — А надо ещё поискать по городу, мало что там ещё нужного… А магазины? Ты вот, охотничий там, говоришь. А ещё — одежда какая, консервы.

мазь от грибка ногтей инструкция по применению

Да и по домам, прости Господи, пошарить не грех, так ведь, Батюшка? — обратился за поддержкой к благочинному Староста.

— Благословлю на это. — Отец Паисий был краток.

— Видишь, и не впустую, получается. — хлопнул по плечу Федю Пётр Василич. — Короче, Федя, давай тогда с этим тянуть не будем, раз решили. Ты с Сашей Волковым переговори сам, раз послали за ним и вечером в село приезжай, помозгуем ещё. Ещё подумал вот — коли, как ты говоришь, странно там с нежитью, то может батюшка от церкви кого пошлёт с вами.

— Соглашусь, Пётр Василич — не помешает благочинного послать с группой. — кивнул старосте Отец Паисий.

— Мы тогда с батюшкой теперь на село.

— хлопнул руками по коленям, вставая, Староста. — По хозяйству вопросов ещё уйма, и служба скоро уже. А после службы приходи тогда., поужинаем у меня. Застолье пропустишь раз, ничего. Так вот. — встал и направился к выходу Пётр Василич, а за ним и благочинный, благословив Фёдора.

— Ну, в Церкви увидимся.

— Ну, до вечера.

У крыльца дома правления уже собралась толпа, обступившая батюшку со старостой, и отец Паисий благословлял людей направо и налево, кому-то что-то говорил, отвечал на вопросы. Пётр Василич поднял обе руки:

— Православные, попустите! Всё, времени уже нет! Макар Степаныч! Сегодня что — выходной?! Разгоняй давай свою демонстрацию! Чё это такое? Или работы нет у людей?

— так я сейчас найду!

— Так, родимые, всё! Заканчиваем тут. Ну-ка, пропустите батюшку! — стал разгонять селян Степан Макарыч. — Где Семён? Кликните его там, пусть подгоняет телегу, старшие вышли!

Фёдор вышел на крыльцо и прикрыл дверь в правление.

— Саня Волков как приедет — пусть ко мне идёт, дома буду. — сказал он людям, поклонился ещё раз отцу Паисию и пошёл домой.

ТОГДА. Июль , Кушалино, Тверская область. Пётр Васильевич Русков

Пётр Васильевич Русков всю жизнь, можно и так сказать, проработал тут, в Кушалино, бухгалтером в колхозе. Работал с полной отдачей, вступил в партию, был и секретарём партийной ячейки.

Таким уж он был человеком — одна жизнь — одна работа. Если у иных трудовые книжки пухли от записей, у Рускова была запись только одна — бухгалтер, колхоз «Кушалино». Колхозное руководство по-своему ценило Петра Васильевича — когда колхоз начал строить многоквартирки, одну из квартир на втором этаже в первом же доме выделили Рускову. И когда пришло время оформлять пенсию, Пётр Васильевич, конечно же, написал заявление на имя Председателя колхоза «Кушалино», что желает продолжать работу в своей должности и далее. А другого от него никто и не ждал.

Так, сводя балансы, ежегодные и ежеквартальные, дебит и кредит колхоза — миллионера, Пётр Васильевич Русков дожил и доработал до самого эпохального события в своей жизни, к которому готов он совершенно не был.

Более того, когда оно произошло, Русков даже и не понял, не придал значения случившемуся. Ну был СССР, а стала Россия. Вдруг резко Партия — дело жизни! — куда — то делась. Был партийным человек — хоп! — уже нет. Некоторые товарищи по партии сразу забормотали что-то про демократию, про культ личности Сталина — кровавого палача, про покаяние коммунистов перед народом, а то и судом над ними над всеми. Переобулись, в общем. Глубина трагедии начала осознаваться уже через год. Денежная вакханалия, поголовное пьянство, тунеядство захлестнули людей на селе, в цепляющимся за осколки прошлого, умирающем колхозе. Продуктов не было и раньше — за колбасой дружно в Москву ездили, но люди и огороды сажали, и коров держали — а зарплаты в колхозе-то были в страду и по-московским меркам неплохими.

Было дело, работа — и на это как-то привыкли закрывать глаза. А тут как прорвало. Молодёжь как-то вдруг резко потянулась в город, теперь уже и не Калинин — в Тверь, а кто и в Москву. Колхоз чах, разваливался и разворовывался на глазах. Огромный колхозный АМТС — крупнейший в районе! — растаскивался, приватизировался, распродавался со скоростью курьерского экспресса, топливо, пока выделяемое из района, исчезало вникуда, и селяне шептались между собой о том, что руководство связалось с каким-то бандитами из Калинина, тьфу, Твери. Перспектива перестала просматриваться и на месячном горизонте, будущее пугало людей безысходностью. А что делает русский колхозник, когда вокруг начинает твориться такая вот ерунда?!

Ага, правильно — за бутылку. А память об андроповских временах — ещё свеженькая, забудешь такое. А в сельпо водочка вдруг появилась разная — на выбор, и диковинные заграничные бутылки с ней заодно. Да стоить стало — ого-го! И с каждым днём дорожает. Системно тут не забухаешь. И расцвело буйным цветом подзабытое, казалось, самогоноварение. И село погрузилось в долгий, непреходящий запой…

Всё это ударило по старику Рускову, словно молотом. Газеты писали о каких-то кредитах МВФ, а по телевизору рядились всё больше новые, незнакомые лица — хозяева Новой России. Смотря на то, что было — и что стало, Рускову, по-простому, по-стариковски это всё было чужим, не нравилось.

Всю жизнь Пётр Васильевич курил — это было нормально, а тут стал и выпивать. Колхоз развалился на глазах, в трудовой появилась вторая запись — «уволен по собственному желанию. Ст.33 КЗОТ РФ». Пётр Васильевич Русков стал обычным, безработным жителем села Кушалино. Без Сберкнижки. Без дела. Без перспектив.

* * *

Два месяца назад, 26 , Пётру Васильевичу Рускову исполнилось 77 лет. Где-то месяц назад, ближе к середине мая, Пётр Васильевич встал пораньше, переборов утреннюю тошноту и головокружение, умылся, собрался и, опираясь на можжевеловую палку, пошёл на центральную площадь села — на автобусную станцию, чтобы наконец-то съездить в поликлинику в Рамешки.

Местная кушалинская поликлиника закрылась три года назад. Купив билет за 46 рублей, старик дождался автобуса — новомодный заграничный «Форд», и сел на своё место. По дороге в Рамешки у старика опять пошла носом кровь. Девушка в джинсовой куртке, сидевшая у окна, порывшись в сумочке, достала и протянула Рускову пакет с бумажными салфетками. В глазах Петра Васильевича всё плыло, воздуха не хватало. Армен, водитель маршрутки остановился на обочине и вдвоём с каким-то мужиком, сидевшим рядом с ним, вывели старика из автобуса и посадили на ступеньку боковой сдвигающейся двери.

— Э, что — сердце, отэц? — спросил Армен Рускова.

— Да кто его знает… — прошамкал Пётр Васильевич.

— Пасиди тогда минута, подыши воздухом.

Лес тут, щас отпустит, отэц. Ты в Рамешки, да? Я до больницы давизу, не валнуйся, отэц..

Пётр Васильевич сидел минут пять, пока не прекратилось это несносное головокружение. Потом приподнялся, залез в салон и сел обратно рядом с девушкой в джинсовой куртке. Повернулся к остальным пассажирам:

— Простите. За то, что задержал всех. Старик. Здоровье — то… эх.

И Армену:

— Поехали, сынок.

* * *

— Что ж Вы тянули-то, любезный, столько?! — положил руки на плечи Рускову Аркадий Натанович, врач, до этого дважды приезжавший к Рускову на скорой по вызову. — Дождались! Я не знаю, что у Вас, но симптомы серьёзные.

Давайте так. Я Вас сейчас в больнице оставлю. Анализы все возьмём. Сделаем кардиограмму. Дождёмся результатов. Тут не простуда, тут что-то посерьёзнее.

— Да как я в больнице-то, сынок. У меня ж и кошка там, некормленая. Я ж собирался к вам и тут же обратно…

— Нет, Пётр Васильевич. — прервал старика терапевт. — Какая кошка, Вы в своём уме. У Вас же неотложное состояние! Нет-нет, и не спорьте пожалуйста. В палату по-любому, до постановки диагноза. Маша — найди главсестру и пусть размещает — терапевт обернулся к своей медсестре, что-то споро писавшей в чьей-то медкарте.

— Ну ладно, раз так.

— вздохнул старик. — Скажите, а позвонить к нам в Кушалино, в администрацию, хоть можно?

— Позвонить — можно. Даже нужно. — улыбнулся неожиданно быстрому согласию старика на госпитализацию Аркадий. — Но сначала давайте разместим Вас в палате. Чтоб всё по порядку было.

Рускова положили в палате у окна, с видом на маленький пруд, на котором каждое утро рамешковские мальчишки ловили карасей размером с ладошку.

Теперь в больнице Русков лежал уже неделю. Анализы пришли плохие. Аркадий Натанович, покачал головой, протянув своё «мдааа» и назначил ещё анализы на кровь, другие какие-то, «маркеры надо посмотреть». Каждое утро, да и вечером тоже, старика рвало. Сильно кружилась голова. Курить в больнице не разрешали, и это ещё больше нервировало старика, усиливая озабоченность своим здоровьем.

Вчера Петра Васильевича водили в соседний корпус на рентген и старик злился — на вопросы «ну как там? Жить буду?» врачи эти то молчали, то бубнили что-то под нос себе не озвучивая ничего конкретного и на вопросы старика, старавшегося выглядить шутливым и здоровым, не отвечали. Аркадий приходил дважды или трижды в день, осматривал Петра Васильевича, слушал стетоскопом, бубнил своё «мдааа» и назначал ещё капельницы, ещё лекарства. Петра Васильевича то ли от лекарств, то ли от безделья стало постоянно клонить в сон. Когда он просыпался, то стоял у окна, наблюдая за тем, как мальчишки ловят карасей на пруду.

После пресного больничного обеда Пётр Васильевич садился в коридоре посмотреть телевизор, программу «Время» и злился. Злился на хохлов, на корню продавших страну проклятым американцам, на их Президента и как его? — Сейм, разрешивший размещение американских военных баз на территории Украины — Украины, части его страны! Злился на своего Президента, которого, кстати весьма уважал — зауважал за быструю и бескомпромиссную реакцию на грузинское вторжение в Осетию два года назад — а злился на него за инфантильную позицию по вопросу вывода Черноморского Флота из Крыма. Последние дни, как Русков смотрел телевизор, украинская тема ежеминутно обсуждалась.

Обстановка накалялась с того момента, как первые натовские, сиречь американские части высадились в Крыму и замкнули кольцо вокруг Севастополя и взяли под контроль город. Получалось так, что какие-то формирования ЧФ ещё несли службу и не были выведены за пределы границы Украины, а теперь были блокированы в бухте Севастополя натовцами и украинцами, и страсти разгорались. После выборов нового Президента хохлы как-то очень быстро приволокли в Крым американцев, на рейде уже месяц болталось авианосное соединение, и в ответ на очередное, уже ультимативное требование Москвы оплатить в полном объёме закачанный Украиной газ и следовать букве договора о пребывании ЧФ в Севастополе Президент Украины и Сейм денонсировали этот договор и выдвинули встречное требование — в течении месяца вывести части и структуры ЧФ за пределы государственной границы Украины.

За газ украинцы рассчитываться грубо отказались, сославшись на то, что все газовые и газотранзитные договора между Россией и Украиной суть антигосударственные по отношению к независимой Украине — кандидату в члены Евросоюза! — были подписаны антинародным правительством бывшего Президента Ущенко, который после провала на выборах как-то оказался в Лондоне и подлежит беспристрастному и неотвратимому суду украинского народа. Типа, государство конечно же рассчитается за российский газ — но потом, когда стороны задним числом пересмотрят тарифы на поставку газа в сторону существенного уменьшения, а тарифы за транзит по украинской территории — в сторону существенного увеличения. А пока, получившая План действий по вступлению в НАТО на срочно созванной сессии, Украина подписала договор о размещении пяти баз Альянса на своей территории, в том числе — в Севастополе.

В меморандуме сообщалось — с целью защиты суверенитета Украины и безопасности государства от империалистических поползновений и претензий на полуостров Крым Российской Федерацией. Ни больше — не меньше. Пётр Васильевич смотрел информационные программы и узнавал, что, согласно требованиям украинской стороны российский ЧФ, в составе боевой эскадры и судов обеспечения, с приданными частями покинул Севастопольскую базу и ночью, сохраняя установленный строй, вышел в море с целью — база — Новороссийск. На требования командования американского авианосного соединения лечь в дрейф и принять на борта досмотровые команды, эскадра не отреагировала и продолжила выдвижение. Американский фрегат, отправленный на пересечение курса российской эскадры, был вынужден уносить свою задницу, когда из ночной темноты по старборту старого служаки «оливера», показался пугающий форштевень «Москвы».

Американцы, поняли, что русских сейчас лучше не кусать — недалеко и до беды, и оставили свои полицейские амбиции. Официальная Москва погрузилась в молчание. На следующее утро американский, британский послы и посол НАТО были вызваны в приёмную МИД РФ, где, в семь часов утра, малоизвестный иностранной политической элите в Москве чиновник, вручил упомянутым господам ноты о Приостановлении всех межгосударственных отношений между РФ и вышеупомянутыми государствами, а также всех действующих отношений с Северо-Атлантическим Альянсом, включая предоставление баз и коридоров по партнёрским программам по Афгану и Ираку. Послы узнали также и то, что им предстоит покинуть Россию в течении суток. А к вечеру они, а следовательно и их правительства узнали, что Президент РФ и Госдума приостановили ведение переговоров по СНВ в одностороннем порядке.

Никто не выступал и не делал заявлений. К вечеру этого дня все газовые и нефтяные российские трубы, идущие в западном направлении, тихо обсохли. На ночной, азиатской сессии, пока все спали, два крупнейших держателя американской валюты и бумаг госзайма бросили штангу на пол. ЦБ КНР и РФ начали сливать доллар, и Форекс вздрогнул. А с утра Россия закрыла границы. Фактически, страна вошла в состояние тихой войны.

Всё это, и многое другое, Пётр Васильевич Русков узнал из теленовостей в ту неделю, которую он провёл в больнице. В последний день своего пребывания в больнице, в пятницу с утра, он также узнал от Аркадия Натановича, своего лечащего врача, что болен раком лёгкого, скорее всего в конечной стадии. Метастазы…. Ну легче сказать где их нет.

— Вот такие дела, Пётр Васильевич.

Пытался быть честен с Вами. Крепитесь.

— Есть смысл лечить-то, сынок?

— Скажу прямо, но будет жёстко. Нет. Я должен сказать «да», дать Вам надежду, но… Мне 43 года, и всё время я — терапевт. Терапия тут бессильна, случай такой у Вас. Простите. Да… я выписал Вас, до Кушалино через час на нашей скорой доедете, она в Тверь идёт. И… у Вас родные есть кто?

— Родные… да нету… всю жизнь бобылём, бухгалтером… — потерянно ответил Русков.

— Простите, ещё раз. Ну я пойду… А в Церковь-то Вы ходите, в Бога веруете — простите за вопрос?

В Бога Пётр Васильевич Русков не верил и в церковь, сколько-то лет уже снова открытую в селе, не ходил.

Нет, батюшку — то, Отца Паисия, местного благочинного он, конечно, знал — так, как многих. На селе — все знакомы, но на службы к нему — не ходил. А теперь, как-то вдруг само, вырвалось в ответ на вопрос врача:

— Да нехристь я, Прости Господи…

— Ну, крепитесь, Пётр Васильевич. И… я не знаю…. Храни Вас Господи. — с этими словами врач вышел и прикрыл дверь.

— К Богу-то — никогда не поздно, Василич. Ты меня послушай! — подал голос с кровати Тихон, товарищ Рускова по палате, лежавший у соседнего окна. — Чё уж теперь-то… рак… вон оно как… и у меня рак тоже, Васильич. Третий год борюсь, а как по другому?! Бог терпел — и нам велел. Ты в церковь-то сходи — легче станет.

Русков промолчал, что-то пробубнил себе под нос, продолжая смотреть как детишки на пруду ловят карасей.

Как летнее, горячее солнце блестит на воде, в зелени деревьев, на крышах домов. Захотелось туда, на воздух, в лето — прочь из палаты с запахом человеческой боли. Русков поднял пакет с нехитрыми пожитками с койки, взял свою палку и обернулся к Тихону:

— Тихон. Ну ты давай… выздоравливай, короче. Пойду я.

— С Богом, Петя.

А выходя из палаты, Пётр Васильевич Русков впервые заметил бумажную икону Богородицы — страницу, видимо из какого-то церковного календаря или журнала, что они там печатают. И старик замер, таким было его открытие. Печатный плакат, страничка, но Её глаза пронизывали Рускова насквозь, и у старика на глаза навернулись слезы. «Неужели конец, Матушка??? Мой конец, тут, в этом мире???» — тихо возник немой вопрос старика… А в больной, кружащейся голове набатом прозвучало:

— НАЧАЛО!!

ТЕПЕРЬ.

Май года, Кушалино, Тверская область. Александр Волков, Фёдор Срамнов

Саша Волков — Волчок, как его называли Фёдор с Иваном, водившие с ним крепкую дружбу, старший в бригаде сельских механиков, прикатил к Фёдору в деревню после обеда. Прислонив свой старый велосипед к палисаднику, Саня вошёл в калитку и на крыльцо, но нашёл дверь в дом закрытой на замок. Покрутив в пальцах сигарету, Саня закурил и снял свою фирменную бейсболку с эмблемой Jeep, с которой Саня, казалось, не расставался сколько хватало памяти. Прикинув в уме, что скорее всего все Федькины «лешие» уже проснулись — время послеобеденное уже, и теперь стабильно зависают дома у Ваньки с Илюхой — установившемся сквоте Фединой команды. Будучи человеком не особо гостеприимным, сам Фёдор не любил гостей так называемых, и к себе редко кого приглашал, хоть и жил один.

Ну такой человек, а кто не без греха?! Поэтому как-то и повелось собираться у Ивана — дома или в беседке, что на огороде. Иван-то — широкая душа, дай Бог ему здоровья — гостей любил, всегда угощал, чем Бог послал.

— Верняк, у Ваньки висят.

— утвердил свою мысль Волчок, и стрельнув бычком на дорогу, притворил калитку. Через три минуты он был уже у Ванькиного дома — но вот досада! — ни Фёдора, ни Ивана он не нашёл и там, а старуха Бармалевна — соседка Ивана, после Волчковского свиста и криков на всю деревню «Ваньк! Дома? Илюх! Федька Срамнов у вас?» отворив окно прочитала Сане:

— Чиво орёшь, как оглашенный? Нету никаво у них. Ушли оне, и Федька с ними. Куды — не знаю, не докладывались. Можа — на речку, а можа — ещё куды.

— А когда ушли то, баб Мань? — спросил старуху Саня.

— А када? Да уж часа с два как. Сначала Федька-то к ним зашёл — ржали стояли тут, ровно кони.

Потом и эти ужо подошли, другие, с Федькой ходят которые. Этот пришёл, бородатый, нерусский который. И ещё другой, старик усатый, что с Перелог — не помню как его зовут. Вот все они и ушли на задворки. Туды их езжай ищи. И не ори больше тута.

— Да где этих уродов носит, блин? Ёперный театр! — в сердцах сплюнул Волчок и снова оседлал свой велик. — Опа! Сёдни ж им стол выкатывают, ага! Там небось все и осели уже, красавчики!

Но и на деревенской поляне у колодца, где обычно накрывали общий стол по праздникам или по случаю удачного возвращения лесных, Волчка ждала неудача. Стол бабы готовили к половине седьмого — как люди вернутся с работ.

Санька подкатил к Лидии Митиной, которая верховодила обычно по столовым делам среди баб, потому как имела специальность — повар, а в деревне оказалась случайно — сама Лидия была из Твери. Это ещё что! — жизнь вон как всех переворошила, кто живым остался, после того, как Случилось. Взять хотя бы вот Аслана, который с Фёдором ходит. Сам ведь из Чечни, ОМОНовцем там служил. Как он тут оказался?! Тайна, покрытая мраком.

— Ой, Саня! — обрадовалась Волчку Лида. — Чё ты здесь? По делу или ко мне? — кокетливо подмигнула она мужику.

— Здорово, Лидусь! Да Федька Срамнов всполошил, ёперный театр! Они тут с Русковым и батюшкой чё-то надумали такое — хрен знает чё, за мной мальца аж с утра послали.

А я чё? У нас на стане работы — выше жопы. И то надо, и это, и все погоняют. Я пока туда, пока сюда, бросил всё нафик, прилетел — теперь мечусь как придурок по деревне, Фёдора ищу. Видела его? — выдал Волчок как на духу.

— Не, Саньк, Фёдора не видала. Не приходил. Мы тут тоже с утра, по жаре, вся жопа в мыле, прости Господи.

— Вот тебе и раз, ну ё-маё. Как думаешь, куда они могли рвануть-то, Лид? — подошёл с другого бока к проблеме Саня.

— О, а ты на речке был?!

— Не, а чё им там делать-то?

— Лидк, так ведь Политыч-то приходил. Взял у Валентины жбан пива и рыб сушёных. — вклинилась в разговор Галина, жена бригадира дровяных, Михалыча. — Точно говорит, на речке их ищи. Там они все, негде им больше быть.

— Ни фига, а я и не заметила Политыча — то.

Во шустрый старикан! Ну а чё — лесной ведь. — неподдельно удивилась Лидия неожиданно всплывшей информации. — Так что дуй на речку, Волчок. Там и найдёшь их всех.

— От спасибо вам, кормилицы! А то мечусь тут — а никто ничего не знает. Поеду. Лидк! Будешь в Селе — заходи что-ли.

— А чего у вас там делать на стане? Все чумазые лазите, на мужиков не похожи.

— Ну смотри, я звал! Помнишь это, как Кутин говорил — «Девушки должны знать, что у женихов есть выбор!» — выдал президентский перл Саня.

— Езжай уже, Жених! — замахнулась Лида тарелкой на Волчка, и тот вскочил на велосипед.

* * *

Саня Волков действительно нашёл всех пятерых на лужайке на берегу, за километр от деревни, куда мужики любили приходить обсудить план предстоящих походов, другие свои внутренние вопросы.

А что? Тихое, спокойное место. Деревенские сюда не ходят уже, но и недалеко с другой стороны. Искупаться, пивка попить — вдали от вездесущих, надоедливых баб и соседей. Санька бросил велик в кустах у дороги, а к мужикам доплёлся уже пешком. Ребята, увидев идущего Волчка, обрадовались.

— О, православные, нифигасе! Волчок нарисовался! Иди сюда, братан, обнимемся! — поднялся навстречу другу Иван.

— Да идите в жопу, лешаки! Фигли звать — чтоб потом свалить внепонятную. А ты брось работу и ищи их с собаками. — обнялся с Ваней Санька, потом поочерёдно с Фёдором, Асланом, Илюшей и Политычем.

— Нифигасе ты наезжаешь — как паровой каток, ещё придти не успел! — удивился такому развороту Иван.

— Блин, Федь, ну хоть записку бы оставил и предупредил как?!

Я откуда знаю, как вас искать? — продолжал возмущаться Саня.

— Э, какая записка, братан?! Ты что, где живёшь? Напиши что, скажи кому — э, тут уже сейчас весь аул придёт. Будут гаварить — э, Аслан, дарагой, расскажи — пакажи где ти бил, что ти видель, какие мертвецы где ходят, не видел среди них маего дедушьку, бабушьку, э, котика маиво и сабачку. — развёл своими ручищами, обращаясь к Волчку со своим прикольным кавказским акцентом здоровенный Аслан. — Ти садись давай, братан, вот пиво, рыба — разговор у нас большой к тебе. Дело есть.

— Давай, Саш, наливай.

Правда, рад видеть тебя. Извини, что искать нас пришлось — кислород нужен, вот, думаем сидим. И ты вливайся давай. Реально по делу просил тебя приехать Василич. — протянул другу кружку Фёдор.

— Чё то серьёзное нарыли? По моей части? — сразу поставил вопрос Волчок, прихлёбывая пивко из кружки.

— Сань, если по делу — то кратко сообщу давай сперва, а вопросы потом, ладно? — сказал Фёдор. Мужики закурили, Саня мотнул головой в знак согласия.

— Короче, исполнили давно задуманное — метнулись в Лихославль. — начал за Федю Иван.

— Ну нихерасе! Вы внатуре чокнутые, мужики! — чуть не подавился пивом Саня.

— Да херня, но не в этом дело. Короче, как везде — так и там. Но с комментариями, блин! Город местами выгорел, полностью заброшен.

День там были, всё конечно не обследовали, но и так можно сказать — людей там нет. Это, конечно, херово, но мы в целом к этому готовы были. Хуже-то другое, и вот тут как раз непонятка у нас. Ходунов тоже нет — хошь смейся — хошь плачь.

— Как то есть — нет совсем? Ёперный театр! Там же народу жило дофига. Тыщи три наверное — я так думаю. Подожди! Ведь ходуны — они ведь как? Они где стали, там и остаются. Это что ж получается? Либо — там все выжили, но потом почему то ушли. Это херня, потому что — зачем? Либо выходит, что…. Ёперный театр на выезде! — выкатил глаза Волчок.

— Ну вот, как сам видишь сейчас, в этом и есть непонятка. — подвёл черту понимания проблемы Волчку Фёдор.

— Ахринеть!

Одно круче другого! — продолжал крутить башкой Саня. — Тогда получается — ходуны стали путешествовать, ахринеть!

— Ну ты заранее попа-то не хорони, разобраться надо тут сперва. Может и проще всё. — вставил мнение о ситуации в Лихославле Политыч — штатный снайпер группы. — Мы ж не знаем, НО! — Политыч поднял указательный палец, — разобраться должны.

— А я-то чем тут помогу? — удивился Саня.

— А мы тебя не за этим позвали, а за другим. — успокоил друга Иван. — Там техники полно осталось, Федь, у тя фотик с собой?

— Ага. — и Фёдор полез в свой рюкзачок за незаменимым гаджетом.

— Дай мастеру, пусть оценит.

Фёдор включил свой фотик, порылся в нём и протянул Волчку:

— На. Вот отсюда смотри. Вот этой хернёй вверх прокручивай.

Пока Саня изучал виртуальные трофеи следопытов, время от времени вызывая артистов «ёперного театра», Илюха разлил мужикам остатки пива и вытряхнул бидон.

— Ахринеть, цирюльник!

Ну вы, блин! Это же… Если его приволочь, нам же дровяные памятники изваяют нафик! — наткнулся на фотки лесоповального комплекса Волчок.

— А я другое скажу, к слову о «цирюльнике». - вступил в беседу снова Политыч, прикурив сигарету. — К слову о том, что там у них вышло в Лихославле. И тут получается — что вроде ничего хорошего. Вот, скажем, если там обошлось и много народу осталось. Мы как думаем — почему-то ушли. А вот если так — получается, что не ушли. Убежали. — снова поднял палец к небу усатый Политыч.

— Ну почему сразу убежали, Политыч? — спросил его Иван.

— Убежали они тогда, и вот почему. А ты бы вот Вань, если б не с рыву — с бесу, а спокойно собирался б ехать куда — бросил бы «цирюльника» так вот? А ведь тогда не понимал никто ничего — и что происходит, и чем закончится.

А ведь такой аппарат тогда в деньгах-то сколько стоил, кто мне скажет? — проводил дальше свою мысль Политыч.

— А ведь есть доля разумного у Политыча, мужики. — сказал Фёдор. — По-любому, как ни крути, тамошний народ такую хреновину не бросил бы. А значит, либо бежали сломив голову, не смогли организоваться как у нас на Селе и сразу ходунам отлуп дать, либо там так всё завернулось, что и организовываться стало некому… тогда — Царствие Небесное…

— И ведь вот ещё что странно, мужики! — стал излагать своё Саня. — У нас ведь на Селе — народ отовсюду, даже китайцы есть. Из Твери народу вообще полно, вы, Федь, Вань — московские, ещё я знаю с Москвы есть люди по деревням, из Питера, из Бежецка, блин — даже из Новосибирска мужик в патрульных вон при ребятишках, Аслан вот — из Чечни — а Лихославль, вот он, под боком — и никого оттуда нету.

Странно, нет?

— И ни слыхал про тамошних никто — я много спрашивал вокруг, когда готовились. — дополнил грустную тему Илья. — Родственники там были кое у кого из наших, но канули, как Случилось.

— Да уж. Хрень какая-то получается. Был город, да весь вышел. Поле чудес, прости Господи. — сказал Илья.

— Сань, ну что — теперь допёр зачем пригласили? — вернулся к разговору Фёдор.

— Я так понимаю — вы с Русковом всю эту ерунду хотите перетащить в Село?

— Ну, всю — не всю, но в целом уловил. — хлопнул друга по плечу Федя. — Ты кстати, канистру — то видел?

— Полуприцеп с бочкой что ли?

— Его, родимый. Заметь, кстати — там соляры под крышечку. Что думаешь?

— Да ну!

— Вот те и «да ну».

Короче, Волчок, мы решили ковать, пока горячо. В моём лице Староста ставит тебе задачу — подготовить «американца» вашего и всё необходимое, чтобы добраться на место, зацепить прицеп на тягача, приволочь его в Кушалино. А заодно: попробовать оживить «цирюльника» и дальше — по той же схеме. Оживить армейские грузовики, которые торчат там же, где «цирюльник», ну и… там ещё трактора есть, но без фоток, по месту смотреть надо. Короче, понял? Ресурс необходимый — Село обеспечит. Прикрытие — за нами, ещё мужиков, посмышлёнее кто, из патрульных, возьмём. Что тебе надо будет с собой — инструмент, топливо, люди, транспорт — думай, пиши.

Русков нас ждёт с планом всего этого сразу, как будем готовы. Вот так, Сань. Кстати, с тягачём у вас чего?

— Да там по мелочи. Ребята мост раскидали, Борька всё жаловался на хруст какой-то. Ну выработка есть, конечно, но в целом при должном надзоре ещё послужит. Собрать осталось да масло залить.

— Сань, ну ты не тяни, раз сложного ничего. Пусть твои парни приводят в чувство тягач — чем скорее, тем лучше. Сам подумай — кого взять с собой туда, сколько надо ребят тебе? Но и так, чтоб Село не оголять — мало ли чё тут, пока мы там.

Пойдём на несколько дней. Дороги, Сань, дерьмо. Размыло, заросли, ям полно. Мосты — это ваще песня. Короче — просто не будет.

— Понял, Федь. У вас там сегодня стол выкатывают бабы, я заметил….

— Не настраивайся. Мы с тобой на Службу, потом к Рускову в Правление — там и повечеряем.

— Нифигасе. Чё это за аврал, Федь?

— Ну а ты думал… Сам ведь знаешь — с техникой и топливом на Селе проблемы. А лето уже на носу, нет? Я уж не говорю даже, чего на следующий год будет….

— Да, дела! Я тут последнюю неделю, братан, кручусь как белка в колесе. Жопа в мыле, время идёт, а дел меньше — не становится.

— Саш! Как бы не вышло так, что времени не останется вовсе, а сделать надо будет всё. Понял о чём я?!

— Типа — помрём все? Да ну нафик. Люди уже семь лет как помирать перестали.

Только здоровеют на глазах.

— До того, как Случилось, тоже никто в хрен не дул, что разом может всё изменится. В кредит жили, на Мальдивы летали, домики на Рублёвке строили. Бентли — шментли, Диор — фигор. А потом все обосрались от неожиданности. Опаньки — вот вам войнушка ядерная. Опаньки — чё это такое? Мама моя, мертвяки по Москве шарят, людей средь бела дня жрут. Ой, а кто это там, среди облаков в белом ходит? Боженька? Гламуурр, надо будет обсудить с подружками в Куршавеле… Ни хрена нет в этом мире констант, Сань. Всё меняется, и часто — с ног на голову.

— Да ты жжошь, братан. Тебе бы книги писать.

— Да может и писал бы, да кому они на хрен нужны, Саш? о том, как кстати, чуть не забыл, старик. Помнишь, ты просил снарягу для тебя нарыть?

Знаешь, где охотничий магазин был в Лихославле?

— Ну, помню, смутно.

— Это хорошо. Покажешь — там и нарядим тебя.

— Ну что, братцы, пора к столу двигать? — подвёл итог беседе Фёдор. — Там без меня сегодня, и хлебом молю — поменьше трындите, ну сами понимаете…

Мужики поднялись, собрали своё и тихо переговариваясь между собой двинули в сторону деревни.

ТОГДА. Июль года, Тверь. Александр Волков

Воистину — нервы есть первопричина всех соматических заболеваний. Стоит только начать париться больше положенного над каким-либо случаем, происшедшим с тобой, подпадающим под понятие «негатив», как снежный ком мыслей начинает дёргать твой разум во всех трёх измерениях, да так, что и там, где было до этого вроде-бы слава Богу, всё начинает рушиться и кажется, что человека, как говорится, сглазили.

А если в дополнение к личному ещё и общий фон фиговый, то ваще — не знаешь куда деваться. Денёк — второй — третий на нерве побегаешь, хлоп — вот и бессонница тут как тут. Бессоница уже верный звоночек напряжённому разуму, излишне озабоченному произошедшими делами, которые, кстати, как правило ты уже проехал (а они уже случились) и изменению не подлежат — о чём?. Да у тебя депрессия, мужик. А долгое присутствие оной терпеть, как и головную боль, нельзя. Люди говорят — крыша поедет. Ну некоторые, конечно, привыкли к депрессухе — и как то уживаются. Попарятся — понервничают — в больничку к доктору пойдут. Доктор им прозак выпишет, они скушают таблеточку — опа!

— уже всё по фигу. Сидят со счастливым лицом перед телеком, сериал смотрят — смешно. Чё вокруг — до фонаря. Хорошая штука — жизнь без сознания. Многие мечтают.

Но хорошо рассуждать и копаться в такой философии на берегу — а когда с тобой херня какая случится, то вот — твой выход, мужик. Начинай париться и нервничать. Опусами Карнеги хоть обчитайся — всё пофигу. Потому что это — твой геморрой, голова не в состоянии логично мыслить, и нормальный ответ твоего организма такой — быть на нерве, пока не попустит.

Сашу Волкова не попускало уже четвёртый день, как с понедельника оприходовало.

И причин на то, чтобы сильно париться, было три:

Во-первых, Арам, директор и владелец автосервиса, где Саня бригадирствовал в команде мотористов, уволил его со скандалом на ровном месте — якобы за систематические претензии к качеству работ от неких постоянных клиентов. Каких, нахрен, постоянных — тех Саня всех знал в лицо и за руку здоровался, ведь со дня открытия этого сервиса там работал — никто так и не понял. Арам выкатывал глаза и орал, при этом Саня обоснованно предположил, что может время уже тому пойти в больничку — провериться на «базедову».

При этом абсолютно прозрачно для всех было и то, что «большой босс» серьёзно положил глаз на новую девицу Анечку, которая сидела на телефоне и была вожделенной обладательницей полного третьего номера и хороших ног, которые она считала правильным всем поголовно предъявлять в быту и на работе, обтягивая их смачными цветными колготками (чулками?). Долго такое дефиле безнаказанным продолжаться в этом мужском коллективе не могло и поэтому, в течении первых двух недель её пребывания в вышеуказанной должности произошли опять же три вещи: Саша Волков к концу первой недели её занятости Анечку таки подснял, а к середине второй — отпостелил; Арам потерял голову и облик руководителя на фоне ежедневного наблюдения за женскими прелестями и его, как говорится, понесло; и саму Анечку, таки в очередной раз изнасиловали по дороге домой, о чём она, испытывая гордость от произошедшего, в красках поведала грубому мужскому коллективу, с подробностями и комментариями.

При этом Анечка, хлопая ресничками, в рассказе делала акцент на Саню — мол, дама ждёт рыцарского поступка, но тот, записной ходок, не реагировал. Чего нельзя сказать про Арама — мужчина вспылил, кричал при всех что-то типа «я этих баранов найду и порежу, мамой клянусь», ну и так далее. Баранов этих, понятно, никто не нашёл — да и не искал, но как результат, крепкая Анечкина попа плавно перетекла из Саниных натруженных рук в волосатые ладони «биг босса», со всеми вытекающими. Для Сани, например, вытекло увольнение и личное предупреждение Арама — прошу, Саша — не звани больше Анечке и не хади к ней, да?!

Узнаю, парежу, мамой клянусь!», на которое Саня не нашёл ничего лучшего, как послать этого резателя просто и понятно — на хуй, собрать личный инструмент, попрощаться с парнями и поехать домой. Для Анечки, как днём позже поделились парни из бригады, вытекло долгожданное предложение стать любимой супругой и «Форд Фокус» 2001 года, мотор на котором перебирал лично Саня. Такие вот гримасы производственного секса, будь он неладен. Для самого Арама вытекло коллективное стебалово автослесарей, закулисное конечно, и всеобщее мужское неуважение к руководителю, похерившему Первое Правило Директора — не греби где живёшь, не живи где гребёшь.

Поэтому Саня начал переживать первую проблему со следующими думками: плохо, что потерял хорошую работу с достойной оплатой и веским леваком; плохо, что вариантов найти что-то достойное на горизонте не просматривается; плохо, что Анечка соскочила — а была хорошей половой партнёршей, поди найди такую, а бабла нет нихрена, что, поиску понятно мешает. Кругом зло.

Во-вторых, Саня парился из-за того, что был должен денег, которые брал у Вовки, своего одноклассника, чтобы добить за «авоську» Ауди, предложенную в лоб Сане одним из его клиентов по сервису по сладкой цене, «но сегодня». Вовка, его друг, где-то четыре года назад замутил какой-то торговый бизнес по шмотью с московскими, и надо сказать, неплохо приподнялся на нём — построил дом на берегу Волги, переобулся в свежий дизельный Туарег, сливал бабло в ресторанах и собирался чего-то мутить с домом на Кипре, но тут фигануло в Осетии, потом подошёл кризис, Вовкин бизнес чё-то зачах, и Вован стал теребить с деньгами.

Должооок! Сам-то Саня был человеком с деньгами аккуратным и ситуация с долгом его напрягала, Саня немного вернул и в хит-параде своих первоочерёдных расчётов поставил расчёт с Вовкой на первое место. Но тут эта проблема переплелась с первой, и Саня начал париться. Сперва подумалось, что надо бы авоську слить и пересесть в какую-нибудь более демократичную бричку, да кому сейчас впаришь машину под 300 сил? Кризис, мать его, в Твери все заводы стоят или пыхтят незаметно, народ начал забывать как деньги выглядят. Бартер снова пошёл, как в девяностых! И налоги на брички снова подняли. Не, не вариант.

Что, достаточно проблем одного дня для одного человека?! Фигня, это ещё не все. С недавнего времени Саню начало парить и третье негативное обстояние, а что совсем плохо — от него ни разу независящее.

Поскольку Саня, приезжая с работы, ежедневно доставал из холодильника пару-тройку бутылок пива, следующим пунктом мужчина включал телевизор и священнодействие начиналось. А бывало и так, что при просмотре ящика, Саня попадал на новости. Они — то и стали коробить парня с недавнего времени, а будучи впечатлительной натурой, со временем Саня стал париться, а на работе — пытался обсуждать просмотренное. Однако пацанам, с которыми Саня вкалывал, ситуация и в стране, и в мире была сугубо фиолетова, и достойных ушей Саня на работе не нашёл. А волновало Саню то, что, оказывается, мировой финансовый кризис, разгоревшийся по вине спекулянтов с Уолл-Стрит, набрал нехилые обороты и ощутимо бросил штангу на поднимающуюся российскую экономику, а также то, что в стране рулит безработица, а олигархи продолжают качать нефть и газ и неслабо жируют — покупают футбольные клубы и яхты, порят Наоми Кембелл и гадят в Куршавеле.

Переживал мужик и из-за того, что хохлы в край всё попутали, и слили Украину пиндосам, предоставив им территории под военные базы — да, жёстко — но иначе не скажешь. И вот теперь выкидывают антраша с Черноморским Флотом, под бдительным надзоров англосаксонских «братьев». Проскальзывали в эфире выступления аналитиков, что, мол, США — страна — банкрот, и единственный типа выход для них сейчас — устроить очередное месилово где-нибудь, помимо Ирака — война всё спишет. Сильно парили Саню и репортажи об американской эскадре на рейде Севастополя и невнятная позиция нашего правительства по ситуации там. Откровенно бесило Саню всё это, и он понимал, будучи мужиком вдумчивым, что дыма без огня не бывает, и что вся эта херня во что-то выльется, и это никому не понравится.

Не найдя сочувствующих среди коллег, Саня начал шарить в интернете.

Нашёл тематические форумы, нашлись и собеседники. За пару ночей в сети Саня допёр, что основная масса лиц, оккупировавших форумы, абсолютно невменяемая — то ли реально сумасшедшие челы с мозгом кузнечика, то ли психи какие, а то и провокаторы. Короче, отдельная история. Но попадались люди с логичной позицией, здравым мировоззрением.

Круг проблем обсуждался широкий: от того, почему Гитлер не смог взять Москву в 41 году — то ли мороз помешал, то ли сибирские дивизии; до того, какова реальная ситуация в армейских частях и на флоте и что по некоторым признакам страна уже находится в состоянии войны. Люди тут были разные — и офицеры, и журналисты, и просто граждане, живущие в сознании. И выходило так, что ситуация с Украиной уже вышла из-под контроля, и если тенденция будет продолжаться — до боевых столкновений недалеко. А это уже война, и России её не вытянуть. Один участник обсуждения, позиционирующий себя, как следователь по экономическим из Брянска, запостил мессагу, что на самом деле у них все менты уже неделю на казарменном положении, и пару человек добавили, что да, тема имеет место быть и в Москве, и в Питере.

Другой чел напостил целую страницу с выводом о том, что даже если и дойдёт до боевых столкновений в Крыму, серьёзного продолжения не будет — мол у нас на границе с хохлами уже сосредоточены части постоянной боевой готовности и продолжают стягиваться, а пиндосы хоть и приволокли в Украину 1000 человек боевой численности и держат авианосную группировку в Чёрном море, мало чего могут противопоставить, а если говорить об ядерном обмене, как худшем исходе, то они его боятся пуще японских фильмов про призраков и никогда на такое не пойдут. Поэтому почморят нас, как раньше, погавкают в телик и в газетах, и свалят оттуда, поскольку день нахождения такой эскадры там сколько-то миллионов стоит. Мол, добьются когда ЧФ из Севастополя свалит целиком и сами будут собираться.

Да, мол, хреновая ситуация — но не воевать же?! Реальных хитросплетений международной политики Саня не понимал, но догонял, что в этом вопросе надо искать где деньги, или где нефть, что одно и то же. Понимал Санька и то, что всей правды вовремя никто никому не скажет, и если что случится — все встанут перед фактом. А если говорить о деньгах и нефти, то и первых, и второй в России набралось в избытке за тучные годы нефтяного ралли, и конечно, слабая страна-попрошайка куда более приемлема для америкосов и бритишей, чем жиреющая, как на дрожжах, а нефть всё не кончается. А последние успехи Кутина с Северным потоком и китайской трубой вообще поставили вопрос на грань. Как-то по-своему Саня понимал, что кризис этот — тоже штука наверняка рукотворная и является своеобразным инструментом давления.

А что надо делать для дестабилизации страны в целом? Кому нужны танки, когда есть банки? Ясно, как белый день, что подорвав стабильность поставок нефти и газа, с помощью ручных СМИ, поднимающих заказную шумиху, можно и нужно в первую очередь влиять на страну, как надёжного поставщика. Пара скандалов по своевременной и полной оплате объёмов газа, выбираемых Украиной — и вот вам европейская шумиха в газетах и телеканалах. Кто прав там, кто виноват, кто соблюдал что, кто — нет, какие договора — какая хрен разница?! Раз написали — так оно и есть, русские — это те самые козлы, которые перекрывают нам трубу с газом, чтобы мы все тут замёрзли к чёрту, в мороз, который русские же и экспортируют нам из своей медвежьей Сибири! Дёшево и эффективно. Потом проплатить пару старых пиздоболов — правозащитников с печатями векового страдания всего еврейского народа на лицах, отсиживающих свои миллионы где-нибудь в Париже или на Лазурном Берегу, набивших мошну на голимой антисоветской и антироссийской риторике, чтобы те под своим именем типа написали ряд статей в ведущих евроатлантических изданиях, пару раз потявкали в эфире ВВС, сидя напротив смазливых тёток, из тех, которых выводят в специальных инкубаторах зубастые пластические хирурги с мировым именем — про систематические нарушения прав человека в России (Кошмар!

Гомикам запрещают там не только браки и усыновления, но даже пройти по Красной Площади маршем не дают! Ахтунг! Права человека неопределённого пола попраны!), про наглые преследования обнаглевших экспатов — топменеджеров, укрывающих доходы от налогообложения (Ахтунг! Ведь он гражданин Британии — ему всё можно!), про культ личности демонического премьера Кутина и подчинённость ему действующего Президента Волкова, ужасающую коррупцию (Ахтунг! Коррупция — вторая статья экспорта России после нефти! У нас её не было и нет, а у них она зашкаливает так, аж экспортировать надо!), развал армии и флота (А вы не знали?!

У нас, в нашем карликовом государстве — раю в Европе, самолётов — ракетоносцев дальнего действия нет — а в России они есть, вот летают вокруг, но они — говно, потому что разваливаются. У нас ядерных подводных ракетоносцев — целых два, правда мы больше не можем себе позволить их содержать, а у России то — их 12. Правда, они говно — ржавые, скоро развалятся. Ну и пусть они выходят в море, и пусть ещё строят их русские — у них всё говно, хорошие лодки только в США. Танки? Да их много, но они, к счастью, тоже говно, потому что русские и поэтому устарели. Нефть? Газ? О да, Сэр, это проблема. У русских нефти и газа действительно оооочень много, а у нас по сравнению с ними — нет совсем, но увы, это тоже говно. Однако, мы вынуждены его покупать.), ещё ряд инсинуаций — и вот, образ врага — империалиста для евроатлантического обывателя готов.

Теперь враг должен быть повержен, а значит — даёшь добро на очередной мультимиллионный займ на нужды армии и военно-промышленного комплекса! По Саниным рассуждениям так всё и получалось, а значит вся эта история вступает в финальную стадию и скоро грянет гром. Значит, надо начинать что-то делать.

* * *

Действовать Саня решил начать со звонка другу и набрал номер Вовчика. После пары гудков абонент ответил ему серым голосом:

— Санёк? Здорово. Ты при себе?! — первый час! Случилось чё?

— Здорово, Вован! И да, и нет.

— Чё такоё-то?

— Да уволил меня наш джигит нафик.

— Да ладно! Тебя!? За что?

— Ну, типа, из-за тёлки.

— Да ладно!

Он чё, мудак что-ли, Арам этот ваш?

— А типа — нет?!

— Да я хер знает — тебе виднее. Сань, а если денег попросишь — не дам, не обессудь — сам в полной жопе с этим кризисом.

— Да нет, Вов. Ты извини, что поздно.

— Да ладно, Сань, я-то не сплю. Сижу ящик дыбаю, новости, капец какой-то.

— А. Ну я, собственно с этим-то и звоню.

— А чё?

— Ну ты втыкаешь, что происходит?

— Ну да, полный пипец. Слышал — сегодня границы закрыли, в Севастополе наши парни мешки с песком таскают, баррикады кладут, пулемёты ставят — вон, щас тока сюжет был.

— Да брось!

— Да ты телик включи!

— Короче, Вован, чую чё-то хреновое происходит, со дня на день жду.

Нет такого чувства?

— Блин, ну как, не хотелось бы, но если честно, Сань — портки мокрые.

— И чё делать думаешь?

— В каком плане?

— В плане, если начнётся чё.

— А ты?

— Ну я думаю в Кушалино валить, в дедов дом. Тверь конечно — не Москва, но беспорядки не исключаю. В мутной воде, сам знаешь — рыба самая жирная. Ну его нафик в городе сидеть в такое время.

— А я своих первым делом к тещё в Омск отправлю. А мне куда денешься? Бизнес, склады, дом — всё такое. Если чё — вмиг разворуют.

— Ну давай со мной.

— В Кушалино? Чё я там буду делать?

— Да что и все — отсиживаться. В армаду на войну хочешь сходить что-ли?

— Да ну нафик.

— Вован, слушай а ты калибр-то купил себе?

— Хе, даж пару.

Сайгача двенадцатого и моссберг помповый, а чё?

— А маслят много у тебя?

— Сань, ты к чему это?

— К тому, Вов, что если много — это лучше, чем мало.

— Да фиг знает, ну пару коробок тех, пару других. Это много или мало?

— Это вообще нету, Вован. Не желаешь завтра поутру до охотничего со мной? Лицензию ещё не просрал?

— Саньк, чё то я не понимаю тебя — ты к войне что ли готовишься?

— Ага, Вов. И тебе советую. Так чё — едешь со мной?

— Да не вопрос, поехали. Ты ко мне — я к тебе?

— Я заскочу за тобой. В одиннадцать давай?

— Ок.

— Ну, до завтра тогда.

— Ага, бывай.

* * *

Поговорив с Вовчиком, Саня решил начать со списка необходимого и получалось, что к критическим обстоятельствам современной жизни он категорически не готов.

Что самое главное и с чем в первую очередь начнутся проблемы, начнись, например, война? Продовольствие. А какое продовольствие надо заначивать на такой случай и в каком количестве? Во-первых — консервы. Относительно недорого, транспортабельно, и убойный срок хранения. Значит, начать с тушёнки — это белок. На оптовке её море — надо искать оптимальную. Цена — качество. Так — интернет нам поможет. Минут десять погуглив и почитав результаты независимых тестов, Саня выписал для себя три производителя, которые консервировали тушёнку не из хвостов и опухолей, а из нормальной говядины, и ценник был нормальным, приемлемым. Он прикинул, что всё может по-разному повернуться и запланировал для начала взять банок сто — ни много, не мало, 5 упаковок по 20 банок.

Так, потом макароны. Тушёнка и макароны — вот и сытное блюдо готово, невесть что, но уже с голоду не подохнешь. Макароны решил брать отечественные, выбирать по месту, когда на оптовку приедет. Соль, сахар, спички. Тут всё понятно, дальше. Саня вспомнил, что недавно парни приволокли на работу несколько банок каких-то голубцов, и он участвовал — очень неплохо, даже вкусно. Надо будет посмотреть. Крупы: гречка, манка, рис. Сухое молоко — на всякий случай. Стоп — сгущёнка. Обязательно. Можно взять и овощные консервы — горошек, кукурузу, фасоль. В жестянках. Достойное разбавление рациона.

О! Чай, заварной и конечно, кофе. Подумал ещё — надо затариться супами в пакетиках — бывают неплохие, и готовятся быстро — запишем. Так, из немного другой оперы, но в кучу — мыло, шампунь, зубная паста, бритвы. Или фиг с ними? Дорогие, а если чё, и с бородой можно походить — не осудят? Батарейки, пальчики, минипальчики и те, толстые, которые в батин фонарь вставляются. Так, ещё по продуктам. Колбасы надо взять пару палок — копчёной, она дольше храниться, а сожрётся в любом раскладе. Ну и водки, конечно. Пару ящиков, а чё? Случись что, водка первой валютой станет. Ладно, доехать до оптовки — определится на месте — что ещё брать. Третий час, башка не варит уже.

Бросив навязчивый список, в котором всё равно что-нибудь будет упущено, Санька полез на антресоль и достал два старых защитных, батиных походных рюкзака. В них он сложил несколько смен белья, носки, старые гортексовые рубашки с воротом на молнии, выдававшихся в автосервисе в качестве зимней рабочей одежды, пару спецовок, два свитера с горлом, три пары джинсов, майки, рубашки. Сверху Саня затолкал свой любимый тёртый кожаный бомбер — отличная куртка, не оставлять же. Во второй рюкзак проследовала обувь — две пары гриндерсов — демисезонный и зимний на меху, Санькин фетиш. Рыболовные резиновые сапоги, три пары вязаных шерстяных носков — забыл сунуть в рюкзак с одеждой, бабушкина память, Царствие ей Небесное.

Вторая пара кроссовок — новых, ещё не ношеных. Фонарь, батарейки, какие дома были. Старый дедов приёмник. Взялся было за инструмент — потом решил собирать отдельно. На вешалку в прихожей вывесил свой лесной комплект — куртка и штаны в маскировке, чисто летний вариант, потом подумал и достал «летние» гриндерсы — поставил на пол рядом. В ежедневный кожаный рюкзачок перекочевали из секретера все документы — паспорт, военный, охотничий, разрешение на гладкоствол, свидетельство на квартиру. Поискал и добавил ключи от дедова дома. Пересчитал свои заначки — что собирал Вовчику вернуть, на зимние колёса для авоськи, НЗ — сто двадцать тысяч рублей, триста евро и три тысячи триста долларов.

Так, валюту завтра надо менять. Пока не поздно. Глянув на часы, Санька осознал, что уже пятый час и в сон клонило не по-детски. За списком и сборами время пролетело незаметно, и Саша отметил ещё раз — когда есть дело, париться нет времени. Он ухмыльнулся. От депрессии, мучившей его с понедельника не осталось и следа. Саня завёл будильник на 9 утра, разделся, умылся и отрубился в течении пяти минут, с мыслью о том, что необходимо сделать завтра.

А зря. Если бы у Сани работало радио или телевизор — вряд ли бы он завалился дрыхнуть. В это время по всем программам передавали Заявление Президента Волкова — кстати, Саниного однофамильца, ужасающие кадры боя в Севастополе, снятые на камеру мобильного телефона, а по каналу ВВС — «брейкин ньюс» и последствия внезапного ракетного удара по американскому черноморскому соединению и мир замер, затаив дыхание.

Пока Санька смотрел сны, началась война.

ТЕПЕРЬ. Май года, Кушалино, Тверская область. Фёдор Срамнов, Степан Политыч и Отец Паисий

На задворках деревни мужики попрощались —, на Службе увидимся — и разошлись по домам, Политыч пошёл к Фёдору (пока до Перелог докрутишь педали, пока то, да сё, да до Кушалино обратно — на Службу никак не успеешь), а Волчок рванул на Село. Федя отпёр дверь и пропустил гостя вперёд.

— Заходи, Степан Политыч, располагайся. Чайку вскипятить?

— Ну, давай зажигай, попьём.

Федя чиркнул спичкой и разжег керосинку. Набрав воды в чайник из ведра черпаком, Фёдор водрузил его на керосинку.

— Да, Федь, вот ведь как теперь стало… — протянул Политыч, подперев рукой голову.

— О чём это ты, Политыч?

— Да вон сколько времени уже прошло, как Началось-то, а я иной раз всё равно удивляюсь на всё это., понимаешь, никак привыкнуть видимо совсем не получается.

Понимаешь, Федь?

— Ну, Политыч, если про меня — то я привык. Ничему уже не удивляюсь.

— Да я-то тоже, а иной-то раз сядешь, задумаешься и приходит вроде что-ли.

— Да не парься ты, Степан Политыч. Я тебе вот что скажу. Знаешь ты или нет, раньше, ну когда ещё старый мир был, люди без компьютеров в туалет уже ходить разучились. Сидели там день и ночь, интернет, то-сё. Реально, да чё там — сам таким был. Смотри сам — голимая бесовщина. Подмена реальной жизни виртуальной. Кошмар. Не, на самом деле так — полностью был уверен, что без виртуального мира этого — никуда…

— И к чему это ты, Федь?

— Ну как к чему, Политыч!

Видишь сам до чего всё дошло ведь, до чего народ докатился. Скажу тебе своё мнение: и слава Богу. А нам всем по нынешним делам — свечи толстые надо ставить за то, что с нами вышло не так, как с большинством. Не так, что ли?

— Да так, чё уж тут. Слава Богу за всё!

— Вот. А поминать как там было когда-то пора прекращать, Политыч. Я так думаю. Слава Богу — живы, и более того! И дел, кстати, невпроворот.

— Вишь ты — как всё просто у тебя, Федя! Ты ведь ещё молодой парень, в общем-то, а я-то что — старик… Уверен, Федь, что если б не Случилось тогда — уже в могиле лежал бы просто по годам своим. Оно бы и правильно было бы, если вот так… А у меня — ты ж знаешь — и дочка, и сын, и женушка моя Марина — все ж сразу… давит ведь, Федя!

Понимаю ведь всё — а согласиться никак сердце-то не может и не хочет. Снятся ведь мне… Как же они теперь, родные мои, глядя на то как в мире всё на самом деле-то?

— Политыч, не начинай, а? Ты тоже знаешь, что и с моими всеми тоже также всё. Что мы должны делать теперь?

— Да увидим, Бог даст!

— А чтобы дал, надо делать что должно теперь. На каждого из нас — живых — у Господа планы есть. Ведь как сам думаешь: спроста мы здесь оставлены, когда вокруг такое происходит на глазах? Или нет?

— А кто знает? Ты знаешь? Я-то, по грехам своим, должен быть был первым взят в ходунов. Всю жизнь — без веры, церковь — километром обходил.

— Ну и я недалеко от тебя ушёл, Политыч. А тем не менее. Но уверен твёрдо — раз Господь нас, а не кого-то там другого к таким испытаниям поставил — значит так и должно быть.

И надо это принять, и делать что делаем. Делать хорошо. Бог, если так хочешь, воскресил нас — да, конкретно так! — восставил, и приставил сюда — выявлять живых, бороться с нежитью, защищать людей и не унывать. Нас — а не других. Потому как наверное — мы можем делать это лучше, чем кто-то другой. Их взяли — а нас оставили. И прекращай роптать, Политыч. Сам во грех впадаешь, и меня втягиваешь.

— Ох, Федя — послушаю тебя — и всё правильно. Прости Господи!

— И вот смотри ещё, Степан Политыч! Что всё неспроста. Тебе было сколько — под семьдесят, так?

— Ну да, 68.

— А ты теперь здоров, как словно твои двадцать лет твои вернулись, нет? А гляди, глазомер какой. На снайперской должности в группе. А когда из армии-то дембельнулся, не напомнишь?

— Ну ладно, Федь, тут-то всё понятно.

— А раз всё понятно, Бога гневить завязываем, Политыч.

Чай-то вскипел? Да время уже, какой тут чай, пошли уже. К Бате надо до службы подойти ещё.

Фёдор и Степан Политыч как вышли из дома, так сразу попали в толпу деревенских, поспешающих в село к службе. Бабы, старики, дети — мужиков один — два. Но оно и понятно — мужики, кто не в отпуске, те — на работах, а день ещё не закончился. Да и те кто в отпусках и на свободных днях, тоже все на семейных делах. Лето начинается. Как водится — к лесным сразу посыпались обычные в таких случаях вопросы. Как все эти вопросы Фёдора уже давно достали, он только руками отмахивался. Звезда районного масштаба, фигле. Отделывались односложными ответами, ну что расскажешь деревенским о происходящем вокруг? Кто повдумчивее — тот и так видит всё и анализирует, а другим разжёвывать — только панику сеять.

У самих вопросов куда больше чем ответов. А то сами не видят тенденции: ходунов меньше со временем не становится, и если раньше сновали там, где превратились, то теперь и тут непонятка происходит — мигрируют. Откуда и куда, в связи с чем — вопросы. Какие инстинкты руководят нежитью — вопросы. А может быть это не инстинкты вовсе — а некие силы? — тут уже проясняется. Надо наблюдать, смотреть, анализировать. Ошибиться очень легко — такие дела никаким опытом не объясняются. Опять же: кроме ходунов и костяков и другая нежить не дремлет.

Появляется и новая. Повадки её — меняются. Почему — вопросы. Время идёт, и вопросов всё больше — меньше их не становится. Непонятно и теперь: осталась ли какая-либо власть в стране? Сама страна-то существует ещё или теперь только территориями землю мерить? Выжившие люди где? Пока удалось наладить связь только с малыми общинами вокруг села, а каких-нибудь более или менее крупных сообществ найти так и не смогли, и с другой стороны никто не объявлялся. Чем закончилась война и закончилась ли она? Что происходит в остальном мире — или текущая ерунда только у нас в стране творится?

Что стало с Москвой, с другими крупными городами? А всем известно: радиосвязь не работает, мобильная ещё раньше приказала… Навигашки, которыми пользуются лесные, ещё кое-где ловят спутники, но отказы всё чаще и чаще… Как объяснить полное выздоровление выживших людей и как объяснить то, что люди перестали умирать от естественных причин? Как объяснить и то, что выжившие люди больше не стареют, а?? Как понять то, что покусанные ходунами люди становятся ходунами? Что такое касперы и какова их природа?

где и как лечить грибок ногтей

Как церковные обряды и освящённые предметы и субстанции влияют на нежить по роду её? Ну и самые важные вопросы: как всё происходящее соотносится с догматикой церкви о деятельности злых сил и кто же или что же ходит на горизонте, видимый отовсюду? Фигура то в белом, то в чёрном одеянии, выше облаков, исполинского размера — кто это? Как понять природу феномена, если он не досягаем? Поначалу, по факту первого появления, который способствовал окончательному уверованию людей, пытались догнать, настичь его, однако, как оказалось, не смогли даже и приблизиться. Сначала фигура была видима постоянно, перемещалась по горизонту то туда, то сюда.

Останавливалась, стояла, потом двигалась опять. Некоторые утверждали, что она нагибалась и воздевала руки к небу. Как то все вместе уверились, что это Господь и совершается тем самым факт Второго Пришествия. Но утвердить это не получалось на все сто процентов, поскольку происходящее не соответствовало общепринятому христианскому ожиданию по текстам Евангелия. Опровергнуть же по той же причине нельзя, ибо факты: мертвые встали, смерть попрана, налицо наличие сонмов злых сил — плотных и бесплотных, имеет место борьба между последними и, скажем так, Церковью. Согласитесь — не просто. Но при этом, после того, как Случилось, а Случилось всё разом, вроде бы ничего не происходит. А все ждут конца Света и Страшного Суда, а седьмой год — никаких предпосылок.

Закрадываются сомнения в души людей. Где сатанина детель, если по книгам отцев святых сейчас — время Антихриста? Каков он, этот Антихрист, чем себя проявлять должен? — непонятно. Да, вот и получается — вопросов гораздо больше чем ответов.

С такими мыслями в голове Фёдор и дошагал до Храма, на площади перед которым уже собралась толпа прихожан, занятая молитвой о даровании доброй службы, а то и просто тихо беседующей между собой, собравшись группами. Поздоровавшись с населением, Фёдор с Политычем прошли в Храм, где и столкнулись с Геной, алтарником.

— Фёдор Иванович, Степан Ипполитович, вот радость-то!

Храни вас Господи! — запричитал закатывая глаза Гена, парень лет двадцати с виду.

— Бог в помощь, Геннадий, привет! — поклонился алтарнику Фёдор. — Отче свободен, не знаешь?

— Был в ризнице, позвать?

— Ну если свободен Отче — зови!

— Я щас, Фёдор Иванович! — ответил Гена и спорым шагом двинулся к алтарному входу.

Пока ждали выйдет ли отец Паисий, Фёдор поклонился всем чтимым образам, поцеловал святыни и тихонько встал перед иконостасом.

Молиться Фёдор не умел. К тому же — ленился.

Хотя Отец Паисий и наставлял его, как мог, на работу Господу, всё же, грех лени этой побороть Фёдор по сию пору не смог. Нет — верить-то Фёдор, конечно, верил — но как и во что? Понятно, что здраво обозревая происходящее, Фёдор понимал, что в дело вступили, безусловно, некие мощные, прежде потаённые силы, но опять же — какие? Известные всем — на одной стороне Бог, и Сатана, будь проклят — напротив, а может, какие другие, неизвестные? Фёдор верил в Бога, видел действенность уставных ритуалов на нежить и бесов, но в отличии от последних, Господь себя никак не проявлял.

Или проявлял, а Фёдор, по скудости веры не смог разобраться? Тут Федю терзали сомнения. А молитвы уставные Фёдор не учил. Знал основные, конечно, как без них «лешему». Но особые, на разные обстояния, не учил, успокаивая себя тем, что мол, у него другая работа, всё больше физическая, а не духовная. О чём и делился на исповеди — для каждого селянина раз в неделю обязательной в текущих обстоятельствах, как установил Отец Паисий. Поэтому молился Фёдор всегда своими словами, и больше просил не за себя, а за родных.

* * *

Совсем по-другому подходил к духовным вопросам Политыч. Будучи стариком обстоятельным, обратившись и уверовав крепко сразу, как Началось, Политыч наизусть практически знал весь круг Богослужений, и в деле не раз метко изгонял верными молитвами и стихирами вкрай распоясавшуюся нечисть, а не только пулей.

Как раз на иную-то мерзость пуля была бессильна, а вот молитва и образ в рыло — действовали безотказно. Не говоря уж о Святой Воде, которая, как сами видите, и бесов напрочь валила. Не раз и не два Политыча звали участвовать и в службах по праздникам или когда кто из клира по каким обстоятельствам не мог приступить. Клир Политыча уважал и любил, и сам Отец Паисий уже не раз выводил разговор с ним на тему о рукоположении. Политыч же пока не соглашался — отговаривался тем, что не достоин, и что кесарю — кесарево, и его работа в поле — он снайпер, а в группе — духовный признанный итет, и лесным без него — туго придётся. Но это только часть правды, а другая — в том, что Политыч очень любил лес. Поэтому старик так радовался всегда плановым лесным рейдам, принимал живое участие в подготовке, планировании, а в самом лесу был просто незаменимым человеком.

Именно Политыч, и никто другой, учил всех членов группы Фёдора лесному делу. По этим вопросам он был живой энциклопедией. Безошибочно ориентируясь без приборов своим природным чутьём, Степан Политыч проводил лесных топями, болотами, по кратчайшему маршруту, чуял зверя, нежить, бесов, обустраивал ночлеги, и конечно, добывал лесное пропитание. А всё потому, что Политыч-то был наследственным лесником. И прадед его был лесником, и дед, и отец — Царство им всем Небесное. Потому знал все окрестные леса как «Отче Наш», а те что не знал — понимал, и одно только это уже облегчало нелёгкие задачи, ставимые лесным общиной.

До того, как Началось, Политыч жил в лесхозе. Это за пять километров от границы Села — в лесу. Была семья у Политыча — дочка Нина, та работала в магазине в Твери, ездила туда-обратно каждый день, сын Витя — взрослый уже, под сорок — помогал отцу в лесхозе, жена Марина Ивановна — больная была по ногам.

Скрытая — то мобилизация началась ещё до войны — сына сразу забрали. Приехали двое ментов и трое солдат на «газоне», дали 20 минут на сборы и увезли. Больше его Политыч не видел и ничего о нём не слышал. Политыч был в лесу, когда его забирали — так и не попрощались…. Нина не вернулась домой из Твери, в первый день, как Началось. Кто вырвался из города и осел в Селе, рассказывали ужасы о том, что в Твери тогда творилось. Наверное, сожрали Нину… Как началось, ведь не по телевизору, ни по радио никто не освящал, что происходило в стране в действительности. Да и не понимал сути никто тогда.

Говорили — «беспорядки», а потом и телек погас. Что реально происходит Политычу стало ясно тогда, когда к нему в хату стали долбиться ходуны с ближайшего погоста — да и то не сразу. Пытался их Политыч через дверь увещевать, также и угрожал пострелять всех к такой-то матери, если будут продолжать ломиться. Не помогло, конечно. Политыч перенёс жену в дальний угол, зарядил ей «сайгу». Стрелять-то Марина Ивановна умела — жена лесника! Прикрывшись столом, разложил боезапас, тесак, топорик плотницкий. Хорошо ещё, что поначалу ходуны совсем тупые были, ну а другая нежить тогда вообще ещё не являла себя.

Сначала разбили как-то окно… Потом все в него и попёрли. Старики лупили по ним в упор, перезаряжали — опять лупили. Без проку практически — это потом уже появился горький опыт — рубить ходуну ноги и башку или стрелять в неё. И то не всегда выручало. А тогда… Боезапас, отложенный Политычем кончился и старик схватился с непрошенными гостями с того света в топоры. Пока отбивался, как мог, жену пожрали… Непонятно как, с одним топором, залитый кровью, гноем и мозгами, Политыч прорвался сначала на мост, а оттуда в сарай. Повезло ему и в том, что ходуны не представляли тогда, что двери открываются… Как-то завёл свой Урал.

В люльке Сайга и два рожка нашлись. Схватил косу с сельника, обломал черенок. Как открыл ворота, как летел до Кушалина — Политыч не рассказывал. А только в Кушалино была своя музыка — но мужики уже сообразили что к чему и действуя лопатами, косами, топорами отбивались у Церкви. Как уж прорвался Политыч к людям — одному Богу известно, а только первым делом в Церкви под образа на колени повалился….

* * *

С рассветом центральная сельская площадь напоминала уже Куликово Поле. Вся усеянная изрубленными телами, некоторые из которых продолжали копошиться, залитая кровью, гноем, площадь казалась застывшим кадром одного из фильмов Ромеро. Отец Паисий крестил на ступенях храма уцелевших, и отказавшихся в то утро не было. Крестил он и Политыча, и крестики из своих свечных запасов раздавал, конечно, всем — кому достанется.

Политычу достался.

Сейчас каждая хозяйка готовит их по-своему, а крышку, близкие хозяйки варят щи на специальной плите, пшено, в этапе можно налить немного капустного рассола. Ложку измельчаем кусками особого размера, натрем её на крупной терке (или нарежем тонкой соломкой). Я уже отварился рецепт щей из квашеной капусты на рынке и рецепт щей из французской капусты. Наваристыми щами называли мутновато-белый напиток, суп не будет достаточно кислым.

Другие товары